Когда Серен ушёл спать, пожелав нам спокойной ночи своим беззвучным, но очень выразительным поклоном, Элария обратилась ко мне с просьбой, которая прозвучала вполне невинно.

— Принц Феликс, не могли бы вы уделить мне несколько минут? — спросила она с той же мягкой улыбкой, что не покидала её лицо весь вечер. — Хотелось бы обсудить кое-что важное в моём кабинете.

— Конечно, леди Росс, — кивнул я, хотя внутри что-то насторожилось.

"Что может быть такого важного, что нельзя обсудить здесь? И почему именно сейчас?"

Но любопытство взяло верх. К тому же, отказать такой очаровательной хозяйке после столь гостеприимного приёма было бы невежливо.

Мы прошли по коридору к её личному кабинету — просторной комнате с высокими книжными полками, массивным дубовым столом и камином, в котором тихо потрескивали угли. Элария закрыла за нами дверь и жестом пригласила меня сесть в одно из кожаных кресел перед камином.

— Так о чём вы хотели... — начал я, устраиваясь поудобнее.

И тут мой нос уловил что-то странное. Лёгкий, едва уловимый аромат, словно цветочный, но с какой-то приторно-сладкой нотой. Запах становился всё интенсивнее, и я почувствовал, как голова начинает кружиться.

"Что за хрень? Откуда этот запах?"

Я попытался встать, но ноги вдруг стали ватными. Комната начала расплываться перед глазами, и я понял, что происходит что-то очень нехорошее.

— Что вы... — попытался сказать я, но язык перестал слушаться.

Сознание стремительно покидало меня. Последнее, что я помню — как упал прямо на грудь Элярии, которая подхватила меня с удивительной ловкостью для такой хрупкой на вид женщины. Она что-то тихо произнесла, но слова растворились в наползающей темноте.

"Блядь... это... ловушка..."

И я провалился в бездну.

Когда я открыл глаза, мир кардинально изменился.

Первое, что бросилось в глаза — мои руки. Маленькие, детские руки в старых вязаных варежках с дырками на пальцах. Я посмотрел на своё отражение в луже подтаявшего снега и едва не заорал от шока.

"КАКОГО ХУЯ?!"

На меня смотрело лицо семилетнего мальчика с тёмными волосами и карими глазами. Обычное русское детское лицо, которое я помнил по единственной детской фотографии.

Я стоял на убогой детской площадке, окружённой типичными советскими пятиэтажками — серыми, мрачными хрущёвками с облупившейся краской, ржавыми балконами и выбитыми окнами. Это был 2000 год, и страна всё ещё оправлялась от лихих девяностых. Вокруг лежал грязноватый снег, хрустевший под ногами, а воздух был наполнен тем особенным запахом русской зимы — смесью мороза, дыма из старых печных труб и чего-то безнадёжно бедного.

"Это... мои воспоминания? Я в своём детстве? Но как это возможно? И нахрена мне это показывают?"

— Лёха! Лёха, пошли играть! — раздался знакомый до слёз голос.

Я обернулся и увидел точную свою копию — такого же мальчика с тёмными волосами, только чуть более худого и бледного, с огромными грустными глазами. Артём. Мой младший брат-близнец, младше меня всего на двадцать минут.

"Артёмка... Боже мой..."

Сердце разрывалось при виде него. Он был таким маленьким, таким живым, с горящими от радости глазами и ярким румянцем на худых щеках от мороза. На нём была старая куртка — моя бывшая, которую мама перешила под него, стоптанные валенки и шапка-ушанка, которая была ему велика.

— Лёха, ты что стоишь как столб? — подбежал он ко мне, хватая за рукав куртки своими маленькими ручками. — Вон, Санька с Димкой уже начали крепость строить! А мы что, последние будем? Они нас засмеют!

Я смотрел на него и не мог поверить. Он был настоящим. Живым. Тёплым. Я мог почувствовать его дыхание, увидеть, как блестят его глаза, услышать его смех.

— Артём... — выдохнул я, и голос предательски дрожал.

— Ну что ты какой-то странный сегодня? — нахмурился он, наклонив голову. — Заболел, что ли? Только не болей, а то мама опять будет плакать. У неё и так денег на лекарства нет.

"Господи, даже в семь лет он обо всех думал больше, чем о себе."

— Нет, всё нормально, — сказал я, и мой голос прозвучал по-детски тонко и высоко. — Просто... задумался немного.

— Ну тогда быстрее пошли! — он схватил меня за руку и потащил к горке, где уже возились несколько ребят нашего возраста.

Санька Петров — толстый весёлый мальчишка в драной синей куртке, заклеенной скотчем; Димка Козлов — рыжий и конопатый, в свитере, который явно носили до него несколько старших братьев; Машка Иванова — девочка с косичками в старой шубке, которая всегда командовала всеми, потому что её папа работал на заводе и получал зарплату.

— О, близнецы пришли! — заорал Санька, размазывая сопли рукавом. — Теперь точно самую крутую крепость построим! Лучше, чем у пацанов с соседнего двора!

И началось настоящее веселье. Мы лепили снежки, катали огромные снежные шары, строили стены и башни. Артём был везде — подбрасывал идеи, таскал снег, смеялся над глупыми шутками. Но я видел, что он быстро устаёт, часто останавливается, чтобы отдышаться, а иногда его мучил сухой кашель.

"Уже тогда болезнь грызла его изнутри, как червяк. А мы этого не знали. Думали, он просто слабенький от рождения."

— Лёха, давай вместе самого огромного снеговика слепим! — предложил Артём, когда крепость была почти готова. — Такого большого, чтоб все ребята во дворе завидовали!

— Конечно, братишка, — улыбнулся я, и эта улыбка была первой искренней за очень долгое время.

Мы катали огромный ком, и Артём постоянно что-то болтал — о том, как классно было бы, если бы снеговик ожил, как в сказке про Снегурочку, о том, что он хочет собаку, но мама говорит, что нам её нечем кормить, о том, что скоро Новый год и может быть, Дед Мороз принесёт хоть какие-то подарки.

— А ты что попросил у Деда Мороза? — спросил он, когда мы с трудом устанавливали тяжёлую голову снеговика.

Я задумался. Что просил семилетний Алексей? Новые игрушки? Конструктор "Лего"? Велосипед?

— Чтобы ты больше не болел, — неожиданно для себя ответил я, и слова вырвались из самого сердца.

Артём удивлённо посмотрел на меня своими огромными карими глазами.

— Я и не болею особо. Только иногда кашляю, это ерунда. А ты лучше попроси новую приставку "Денди", а то наша совсем сломалась, и мы не можем в "Марио" играть.

"Если бы я знал тогда, что через четыре года тебя не станет..."

Внезапно картинка начала размываться, словно кто-то размазал акварель водой, и я оказался дома, в нашей маленькой двухкомнатной квартире на втором этаже хрущёвки. Знакомый скрип половиц, запах дешёвого борща с косточкой, звуки старого телевизора "Рубин" из соседней комнаты.

"Как быстро всё сменилось. Будто перелистнул страницу в фотоальбоме."

Я сидел на старом диване с продавленными пружинами перед телевизором и смотрел мультики. По маленькому экрану бегал кот Том, гоняясь за мышом Джерри. Артём устроился рядом со мной, прижимаясь худым боком и что-то увлечённо комментируя происходящее на экране.

— Мальчики, ужинать! — позвала мама из кухни уставшим голосом.

Я обернулся и увидел её — Ольгу Николаевну, мою маму. Худую, измождённую женщину двадцати семи лет, которая выглядела на все сорок. С вечно уставшими глазами, в которых светилась безграничная любовь к нам, и руками, которые никогда не знали покоя. На ней был старый выцветший халат в мелкий цветочек, а волосы были собраны в небрежный хвост резинкой.

"Мамочка... Как же ты выглядела замученной. Три работы, трое детей, никакой помощи от отца..."

— Сейчас, мам! — отозвался Артём, не отрывая глаз от экрана. — Мультик почти заканчивается!

— И Лену позовите с улицы, — добавила мама, помешивая что-то в старой кастрюле. — Скоро темнеть будет.

Лена — наша старшая сестра, десяти лет. Серьёзная девочка, которая рано повзрослела и часто заменяла нам маму, когда та работала. Умная, ответственная, но с печальными глазами не по возрасту.

В крошечной кухне мы кое-как впятером втиснулись за маленький стол, который папа сколотил из досок ещё до того, как ушёл. Ужин был простым до нельзя — картошка с дешёвыми сосисками и салат из капусты. Но тогда и это казалось пиром, особенно когда мы все были вместе.

— Как дела в школе? — спросила мама, осторожно раскладывая еду по тарелкам, стараясь каждому дать поровну.

— Нормально, — буркнул я, уже зная, что завтра снова придётся встречаться с одноклассниками и их издевательствами.

— А у меня сегодня пятёрка по чтению! — гордо сообщил Артём, и лицо его светилось от радости. — Марья Ивановна сказала, что я очень хорошо читаю стихи Пушкина наизусть.

Мама улыбнулась — первый раз за весь день на её усталом лице появилось что-то светлое и радостное.

— Молодец, сынок. Ты у меня самый умный. А ты, Лёша, как дела с математикой?

— Нормально, — снова буркнул я, не поднимая глаз от тарелки.

"Я не мог ей сказать правду. Что в школе меня каждый день унижают, бьют, отбирают те копейки на завтрак, что она даёт. Что я боюсь туда идти больше, чем смерти."

— Артём опять сильно кашлял сегодня, — заметила Лена, жуя невкусную картошку. — И бледный какой-то. Может, к врачу сводить?

— Это просто зимняя простуда, — отмахнулась мама, но я видел тревогу в её глазах. — Пройдёт к весне. Мёдом с молоком попою, если на молоко денег хватит.

"Мы все думали, что это обычная простуда. А это была лейкемия, которая уже пожирала его кровь."

После скромного ужина мама мыла посуду в холодной воде — горячую отключили за неуплату, Лена делала уроки при тусклой лампочке за тем же столом, а мы с Артёмом играли в нашей комнате. Две узкие кровати, старый шкаф с отваливающимися дверцами, полка с потрёпанными книгами и сломанными игрушками — всё наше нищенское богатство.

— Лёха, а давай завтра опять снеговика лепить? — предложил Артём, старательно строя что-то из сломанного конструктора. — Только ещё больше сделаем!

— Давай, братик, — согласился я, наблюдая, как он терпеливо соединяет детали кривыми от холода пальчиками.

У него всё всегда получалось лучше, чем у меня. Он был умнее, добрее, талантливее. Все его любили — учителя хвалили, соседи умилялись, друзья тянулись к нему. А меня...

Картинка снова резко сменилась, как кадр в старом фильме, и я оказался в школе. В холодном коридоре, возле облупленной раздевалки, которая пахла сыростью и детским потом. И сразу вспомнил, почему ненавидел это место всей душой.

— О, смотрите, кто пришёл! — раздался противный, издевательский голос Димки Сорокина, местного школьного террориста. — Наш любимый ботаник в очках!

Димка был на два года старше и на голову выше меня. Рядом с ним стояли его верные дружки — Витька Морозов и Серёга Лебедев. Типичные школьные отморозки, которые получали удовольствие от чужих страданий.

"Эти уёбки превратили мою школьную жизнь в настоящий ад."

— А ну, иди сюда, четырёхглазый урод, — поманил меня Димка грязным пальцем.

Я попытался пройти мимо, опустив голову и притворившись, что не слышу, но Витька грубо заступил мне дорогу.

— Тебе говорят, подойди! Или оглох, что ли?

— Отстаньте от меня, пожалуйста, — попытался сказать я, но голос дрожал от ужаса и звучал жалко.

— О, он ещё и умеет говорить! — засмеялся Серёга. — И даже "пожалуйста" сказал! Какой воспитанный! Может, научим его настоящим манерам?

Они схватили меня за руки как клещами и потащили в дальний угол коридора, где не было ни камер видеонаблюдения, ни учителей, ни свидетелей.

— Ну-ка, давай посмотрим, что у тебя в рюкзачке интересного, — сказал Димка, бесцеремонно выворачивая мои карманы наружу.

Он нашёл пятнадцать рублей — все деньги на обед, которые мама дала мне с утра, отложив от своей зарплаты.

— Ого, смотрите-ка! Какой богач к нам пожаловал! — издевательски протянул он, размахивая мятыми купюрами. — Ну, спасибо за щедрое пожертвование в наш фонд.

— Отдайте, пожалуйста! — попытался вырваться я, чувствуя, как подступают слёзы. — Это деньги на обед! Я буду голодный!

— А нам насрать, — Витька с силой толкнул меня спиной к холодной стене. — Будешь сидеть голодный и думать, как в следующий раз больше денег принести.

— А теперь урок математики, — усмехнулся Димка, сжимая кулак. — Считай, сколько раз тебе прилетит.

Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Я согнулся пополам, не в силах вдохнуть.

— Раз! — весело считал Серёга, как будто это была игра.

Второй — в плечо, от которого рука онемела.

— Два!

Третий — снова в живот, и я упал на грязный холодный пол, пытаясь свернуться калачиком.

— Три! Молодец, правильно посчитал, умник!

Они ржали над моим унижением, а я лежал на полу и из последних сил старался не заплакать при них.

"Каждый ёбаный день. Каждый день это дерьмо продолжалось. А я ничего не мог сделать. Слабый, трусливый, жалкий."

— И запомни раз и навсегда, — наклонился ко мне Димка, и от него пахло табаком, — если кому-то хоть слово расскажешь, будет в десять раз хуже. Найдём твоего братишку-дохляка и ему тоже устроим весёлую жизнь. Понял?

Я кивнул, всё ещё не в силах нормально дышать от боли.

Они ушли, оставив меня лежать в коридоре с разорванным рюкзаком и вкусом крови во рту.

"Почему я никому не рассказал? Почему молчал как рыба? Почему терпел это издевательство?"

Но я знал ответ. Мама и так работала на износ, чтобы хоть как-то прокормить нас троих. У неё не было ни времени, ни сил на мои школьные проблемы. А если бы узнала — только бы расстроилась и начала винить себя. Артём был слишком маленьким и добрым, он бы заплакал, узнав, что брата обижают. А Лена... Лена и так слишком рано повзрослела.

Картинка в очередной раз изменилась, как в калейдоскопе. Я шёл домой по заснеженной улице, голодный и избитый. Рюкзак был порван, учебники валялись где-то в школьном коридоре, а в пустом животе урчало от голода и боли.

"Как я объясню маме, куда делись деньги и почему рюкзак в клочья? Опять соврать?"

Дома меня встретил Артём, радостно скачущий в коридоре на одной ноге.

— Лёха, Лёха! — кричал он, размахивая руками. — Мама принесла конфеты! Целых две штуки! По одной на каждого! Хочешь свою?

Я посмотрел на его сияющее от счастья лицо и понял, что не могу разрушить его радость своими проблемами.

— Спасибо, братик. Потом поем, — сказал я, стараясь улыбнуться.

— А что с рюкзаком случилось? — заметил он разрыв на лямке острым взглядом. — И почему ты такой грустный?

— Зацепился случайно за дверь, — соврал я. — А грустный не я, просто устал на уроках.

Артём кивнул и побежал к маме в кухню рассказывать о своих школьных успехах. А я прошёл в комнату, лёг лицом в подушку и тихо заплакал от боли, унижения и безысходности.

"Почему мир такой жестокий? Почему одним везёт, а другие мучаются? Почему я такой слабый?"

Время в видении снова перескочило вперёд, как плёнка в кинопроекторе. Мне было уже десять, Артёму тоже. Но выглядел он всё хуже с каждым днём — бледный, как привидение, худой, как скелет, с тёмными кругами под глазами и постоянным кашлем, который разрывал грудь.

И тогда врачи наконец поставили тот страшный диагноз, который перевернул нашу жизнь с ног на голову.

Острый лимфобластный лейкоз.

Рак крови.

Смертный приговор.

Я до сих пор помню тот проклятый день, когда мама вернулась из поликлиники. Она стояла в дверях с белым, как мел, лицом и смотрела на нас остановившимися глазами. А потом упала на колени и заплакала так, как плачут только матери, теряющие детей.

— Артёму нужно срочно ложиться в больницу, — сказала она голосом, в котором не было жизни. — Он... он очень тяжело болен.

"А я думал, что хуже школьных издевательств ничего в жизни быть не может. Какой же я был наивный дурачок."

Следующие два года пролетели как в страшном кошмаре. Больницы, химиотерапия, облучение, бесконечные анализы и процедуры. Мама продала всё, что только можно было продать, взяла кредиты под безумные проценты, работала ещё больше. Лена превратилась в маленькую взрослую, ухаживая за умирающим братом. А я...

Я просто винил себя. За что — не понимал. Но казалось, что это всё моя вина. Что это я должен был заболеть вместо него. Что я недостоин жить, если Артём умирает.

Последние месяцы были особенно тяжёлыми. Артём лежал в больничной палате, подключённый к капельницам, и с каждым днём становился всё слабее. Но даже умирая, он оставался самым добрым человеком на свете.

— Лёха, не плачь, — шептал он мне, когда я сидел у его кровати и не мог остановить слёзы. — Я не боюсь. Просто... просто береги маму. И Лену. Ладно?

— Не говори глупости, — сквозь слёзы отвечал я. — Ты поправишься. Доктор сказал, что есть шанс...

— Мы оба знаем, что шанса нет, — улыбнулся он слабо. — Но ты не грусти. Я буду смотреть на вас с неба и радоваться, когда вы будете счастливы.

Он умер в феврале 2004 года. В самый короткий месяц самого длинного года в моей жизни. Ему было всего одиннадцать лет.

И вот финальная картинка этого ада — маленькое городское кладбище. Серое, мрачное, под мелким февральским дождём со снегом. Я стою у свежей могилы с железной табличкой: "Артём Волков. 1993-2004. Любимый сын и брат."

Одиннадцать лет. Всего одиннадцать лет жизни. Меньше, чем учатся в школе.

Мама стояла рядом, опираясь на Лену, потому что ноги не держали. Обе плакали навзрыд. А я просто смотрел на жёлтый холмик глины и не мог поверить, что под ним лежит мой братишка.

"Он мечтал стать учителем, как Марья Ивановна. Говорил, что будет учить малышей читать и писать. Хотел завести собаку и назвать её Шарик. Мечтал увидеть море..."

— Прости меня, Артёмка, — прошептал я, стоя на коленях в грязи. — Прости, что не смог тебя защитить. Что не отдал тебе свою жизнь.

Дождь усиливался, и солёные слёзы смешивались с холодными каплями на моих щеках.

"Я обещаю тебе, братик, что буду помнить тебя всегда. Твою доброту, твою улыбку, твою веру в людей. Я буду жить за нас двоих. И никогда тебя не забуду."

Тут всё начало растворяться и исчезать, как дым. Кладбище, дождь, могила — всё расплывалось и теряло очертания.

Я понял, что просыпаюсь. Возвращаюсь в другую реальность. В мир Феликса, магии, интриг и власти.

Но боль потери, засевшая в сердце четырнадцать лет назад, осталась такой же острой и настоящей.