На третий день пути начался дождь.

Не нормальный дождь — не тот, который капает с неба и от которого можно спрятаться под деревом. Это был южный ливень: стена воды, рухнувшая с небес так, будто кто-то наверху опрокинул океан. За пять минут дорога превратилась в реку. За десять — мы промокли до костей.

— Охуенно, — сказал я, снимая с лица прилипшую прядь белых волос. — Просто великолепно. Именно этого не хватало.

— Ты весь мокрый, — заметила Мари, шагая рядом.

— Спасибо, Мари. Без тебя бы не догадался.

— Я не мокрая.

Я посмотрел на неё. Действительно — капли дождя не касались её. Они замерзали в воздухе в сантиметре от кожи и осыпались мелкой ледяной крошкой. Вокруг Мари висел невидимый купол, в который дождь не мог пробиться.

— Ты серьёзно сейчас, — сказал я. — Ты стоишь под ливнем, и на тебе — ни капли.

— Базовая криомагия. Контроль влажности в радиусе тридцати сантиметров от тела.

— Можешь расширить радиус? Скажем, на метр? Чтобы я тоже...

— Могу.

— Так расширь!

— Не хочу.

— Мари!

— Мокрый принц — смешной принц. А мне нужны развлечения в дороге.

Грим, шлёпавший по грязи в двух шагах позади, опять закашлялся. Подозрительно.

Ненавижу. Всех. Ненавижу.

Ливень, впрочем, дал одно преимущество: время подумать. Когда тебе в лицо хлещет вода и каждый шаг — борьба с грязью, мозг от безнадёжности переключается на что-то полезное.

Я думал о религии.

Не потому что внезапно уверовал — а потому что через два дня мы войдём в Кассандру, и мне нужно было понимать, во что верят люди, с которыми я буду торговать.

В «Империи Вечного Пламени» религиозная система была одной из самых проработанных вещей. Корейцы вложили в неё столько деталей, что на форумах ходила шутка: «Dragon Flame Entertainment создали игру, чтобы оправдать написание теологического трактата».

Итак. Мир Астерион верил в Четырёх Пламенных.

Не богов — именно Пламенных. Разница принципиальная: боги, по местной доктрине, создают мир и управляют им. Пламенные — нет. Они не управляют. Они горят. Мир существует, потому что четыре великих пламени держат его от распада. Погаснет одно — мир пошатнётся. Погаснут все — мир рассыплется в пепел.

Первое Пламя — Солара, Пламя Дня. Свет, жизнь, рост. Крестьяне молились ей перед севом. Солдаты — перед рассветной атакой. Она считалась матерью всего живого.

Второе — Нокс, Пламя Ночи. Не зло — тишина. Покой, сон, смерть как переход. Ему молились перед похоронами. Ассасины, как ни странно, тоже — но по другим причинам.

Третье — Игнар, Пламя Горна. Творение, ремесло, знание. Покровитель кузнецов, алхимиков и учёных. Гномы Подгорных Кланов считали его единственным настоящим Пламенным, а остальных — самозванцами.

Четвёртое — Вериас, Пламя Истины. Самое странное из четырёх. Оно не имело храмов. Не имело жрецов. По канону, Вериас горело внутри каждого живого существа — как совесть, как внутренний компас. Когда человек лгал, его внутреннее пламя тускнело. Когда говорил правду — разгоралось.

В игре это была красивая механика: если показатель «Истина» персонажа падал ниже тридцати, NPC начинали ему не доверять. Здесь... здесь я понятия не имел, работает ли это.

Теократия Рассвета на западе объединяла культы Солары и Вериаса. Их жрецы носили белые одежды и могли исцелять — настоящая, работающая магия лечения. Но за это брали цену: полное подчинение доктрине. Шаг влево — ересь. Шаг вправо — костёр.

Пламенная Империя официально почитала всех четырёх, но на практике — Игнара. Огонь кузни, огонь войны, огонь экспансии. Неудивительно, что династия носила титул «Драконье Сердце».

Вольный Город Кассандра, куда мы шли, верил в деньги. Формально там стояли храмы всех четырёх Пламенных. Неформально — крупнейшим храмом был Торговый Дом, а единственным богом — золотая монета.

Что, в общем-то, упрощает мою задачу. С фанатиками договариваться сложно. С торговцами — вопрос цены.

— Ты о чём-то думаешь, — сказала Мари.

— О религии.

— О религии? — Она подняла бровь. — Ты? Религия?

— А что, не похож на набожного?

— Ты похож на человека, который молится только когда падает с лестницы.

— Обидно. И точно.

Мари фыркнула. Ледяная крошка с её купола полетела мне в лицо.

— Можешь не стараться, — буркнул я, отплёвываясь. — Я и так мокрый.

— Знаю. Поэтому и стараюсь.

Ливень не прекращался. К полудню дорога окончательно раскисла, и мы свернули на тропу через старый лес — по карте она выводила к южному тракту, срезая полдня пути.

Лес был... нехорошим. Не как Чёрный Бор — там было темно и страшно, но понятно. Здесь деревья были обычными — дубы, вязы, что-то хвойное, — но между ними висело ощущение. Как будто кто-то смотрит. Не враждебно. Просто — смотрит.

— Бранд, — тихо позвал я (старый капитан в итоге увязался с нами, оставив деревню на сержанта). — Что за лес?

— Серебряная Роща, ваше высочество. — Он покосился по сторонам. — Местные сюда не ходят.

— Почему?

— Говорят, здесь водятся духи.

— Духи.

— Да. — Он сглотнул. — Я в них не верю, конечно. Но...

— Но?

— Но деревья тут шепчут. Даже когда ветра нет.

Я прислушался. Дождь глушил звуки, но сквозь стук капель пробивалось что-то — тихое, на грани слышимости. Не шёпот. Скорее — шелест. Как если бы тысяча страниц перелистывались одновременно.

— Уютненько, — сказал я.

Мари шла молча, но я заметил: её рука лежала на рукояти меча. Не сжимала — просто лежала. Готовность.

Мы шли ещё минут двадцать. Дождь начал стихать — не везде, а именно здесь, в лесу, как будто деревья держали воду над собой, как зонт. Тропа петляла между корнями, и с каждым шагом ощущение чужого взгляда усиливалось.

А потом Грим остановился.

— Ваше высочество, — сказал он, и в его голосе я услышал то, чего раньше не слышал. Растерянность. — Впереди... кто-то есть.

Я вышел вперёд, мимо солдат. Мари — рядом, беззвучная, как всегда.

На тропе, в десяти шагах от нас, стоял кто-то.

Нет. Не стоял.

Танцевал.

Женщина. Посреди мокрого леса, на размытой тропе, под последними каплями дождя — танцевала. Медленно, плавно, как будто слышала музыку, недоступную остальным. Одна рука вытянута в сторону, пальцы чуть согнуты. Другая — держит зонт.

Зонт. Чёрный кружевной зонт — открытый, несмотря на то что дождь почти закончился. Кружево было тонким, изящным, с вплетёнными в него нитями, которые мерцали голубым. Не отражали свет — именно мерцали, изнутри, как маленькие звёзды, застрявшие в паутине.

Её волосы — длинные, серебристо-белые с лёгким голубым отливом — стекали по спине и плечам, как водопад из лунного света. В них — синяя роза. Не живая, не искусственная — ледяная? Нет. Она мерцала тем же голубым, что и зонт, как будто была сделана из чистого света.

Одежда — чёрная, открытая, с кружевом и синими кристаллами, вшитыми в ткань. Не доспех — что-то среднее между вечерним платьем и боевым костюмом. Короткая юбка с оборками, корсет, перчатки без пальцев. На шее — кулон в форме синего камня.

Глаза — ярко-голубые, почти светящиеся. И улыбка. Широкая, открытая, абсолютно безмятежная.

Она была красивой. Не как Мари — та была красивой как зимняя буря, от которой захватывает дух и хочется спрятаться. Эта женщина была красивой как... как витрина ювелирного магазина. Идеально, продуманно, каждая деталь на своём месте. И от этой идеальности было чуть-чуть не по себе.

На кончике её вытянутых пальцев сидела бабочка. Голубая, полупрозрачная, с крыльями из света.

— О, — сказала женщина, останавливая свой танец. Зонт крутанулся на плече. — Гости.

Рядом со мной температура упала на два градуса. Мари.

— Стой, — тихо сказала мне ледяная капитан. Голос — другой. Без игривости, без тепла. Плоский, как лезвие.

— Что?..

— Зонт, — процедила Мари. — Чёрный. Кружевной. Смотри.

Я посмотрел. Зонт. Чёрный. Кружевной. С голубым мерцанием. И?..

И тут до меня дошло.

Зонт. Чёрный зонт.

В игре была организация. Не фракция, не гильдия — организация. Без имени, без штаб-квартиры, без официального существования. Их называли просто: Зонтики. Потому что каждый член — каждый, без исключения — носил чёрный зонт.

На форумах про них писали мало. В основном — потому что информации почти не было. Зонтики появлялись в сюжете редко, всегда ненадолго и всегда — в поворотных моментах. Убийство короля? Зонтик был в толпе. Падение крепости? Зонтик видели у стен за день до штурма. Эпидемия в столице? Зонтик продавал лекарства по тройной цене.

Никто не знал, чего они хотят. Никто не знал, сколько их. Единственное, что знали все — от императоров до нищих — это две вещи:

Первая: не трогай Зонтика.

Вторая: если Зонтик пришёл к тебе — значит, что-то произойдёт. Что-то большое.

И одна из них стоит передо мной. Посреди леса. Танцуя.

Великолепно.

Женщина шагнула к нам. Лёгкий шаг, почти порхающий. Зонт покачивался на плече. Бабочка на пальцах сложила крылья, потом раскрыла снова.

— Какая встреча! — Голос — мелодичный, чуть с хрипотцой, как у певицы после долгого концерта. — Принц Феликс, двенадцатый сын Валериуса. И... — её взгляд скользнул к Мари, — ...Мари Ледяное Сердце. Капитан Королевской Стражи. Нет, простите — бывший капитан? Я путаюсь в ваших титулах, они так быстро меняются.

— Кто ты? — Мари сделала шаг вперёд. Рука на мече.

— Ох, сразу к делу? — Женщина надула губы, как обиженный ребёнок. — А как же светская беседа? Комплименты? «Какой чудесный лес, какая прекрасная погода»?

— Имя, — отрезала Мари.

Женщина вздохнула. Потом — улыбнулась. Широко, ярко, с прищуром. Крутанула зонт.

— Лилиана Монблан. — Она сделала изящный реверанс, придерживая юбку кончиками пальцев. — Можно Лили. Можно «та дама с зонтиком». Можно «о боже, беги». Последнее я слышу чаще всего.

— Зонтики, — выдохнул Бранд за моей спиной. Голос был таким, будто он увидел призрака. — Ваше высочество, это...

— Я знаю, — сказал я.

Лилиана перевела взгляд на меня. Голубые глаза — яркие, пронзительные, но не холодные, как у Мари. Скорее — любопытные. Как у ребёнка, который нашёл жука и решает: раздавить или посадить в банку.

— О, — сказала она. — Ты знаешь. Интересно. Большинство людей не знают, пока не поздно.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Поговорить. Просто поговорить. — Она подняла руки — жест мирных намерений. Зонт покачнулся, но не упал с плеча. — Я не кусаюсь. — Пауза. — Бабочки тоже не кусаются. Обычно.

Как по команде, из-за её спины вылетели ещё бабочки. Пять, десять, двадцать — голубые, светящиеся, бесшумные. Они кружили вокруг Лилианы, как живой ореол. Садились на зонт, на волосы, на кончики пальцев. Одна — маленькая, размером с ноготь — села мне на плечо.

Я дёрнулся, но бабочка не причинила вреда. Просто сидела, сложив крылья.

— Миленькая, правда? — Лилиана улыбнулась. — Ей ты нравишься.

Мари шагнула вперёд. Температура на поляне рухнула. Изо рта пошёл пар. Бабочка на моём плече вспорхнула и улетела обратно к хозяйке.

— Убери их, — сказала Мари. — Сейчас.

— Какая ты нервная, — Лилиана покачала головой. — Это просто бабочки. Безобидные, красивые, совершенно не опас...

Мари ударила.

Без предупреждения, без замаха — просто шагнула и рубанула мечом. Лезвие описало горизонтальную дугу, целя Лилиане в бок. Удар, который рассёк бы человека пополам.

Лилиана не была на месте.

Она сместилась — не отпрыгнула, не уклонилась. Именно сместилась, как кадр в киноплёнке перескочил. Секунду назад стояла здесь — и вот уже на метр левее, всё так же улыбаясь, всё так же держа зонт.

— Ой, — сказала она. — Грубо.

Мари не остановилась. Второй удар — сверху вниз. Ледяное лезвие оставило в воздухе голубой след.

Лилиана отступила. Одним движением, текучим, мягким — как будто у неё не было костей. Меч прошёл в сантиметре от её носа, и она — я клянусь — подмигнула Мари на пролёте.

— Почти, — сказала она.

Мари зарычала. Да, зарычала — я не знал, что она умеет. Низкий, утробный звук, от которого у меня волоски на руках встали.

Третий удар — наотмашь, с разворота. Воздух вокруг лезвия замёрз, превращаясь в ледяной шлейф. Удар, который в Кровавых Вратах уничтожил десять человек за секунду.

Лилиана подняла зонт.

Клинок врезался в чёрное кружево — и остановился. Просто остановился, как будто ударил в стену. Лёд на лезвии треснул и осыпался. По кружеву зонта пробежала рябь — и голубые нити вспыхнули ярче.

— Милая, — Лилиана смотрела на Мари из-за зонта, как из-за щита. — Я же сказала: поговорить. По-го-во-рить. Четыре слога. Неужели так сложно?

Мари отступила. Я видел, как она тяжело дышит — впервые за всё время, что я её знал.

— Этот зонт, — процедила Мари, — блокирует магию шестого ранга.

— Седьмого, на самом деле, — поправила Лилиана. — Но кто считает.

Мари стиснула зубы. Я видел, как она просчитывает: ещё атака? Отступление? Что-то третье?

— Мари, — сказал я. — Подожди.

Она посмотрела на меня. В синих глазах — ярость. Настоящая, неподдельная. Мари боялась. Не за себя — за меня. И от страха становилась опаснее.

— Подожди, — повторил я. — Она могла напасть первой. Не напала. Давай послушаем.

Мари молчала секунду. Две. Потом — медленно, с видимым усилием — опустила меч.

— Одно резкое движение, — сказала она Лилиане. — Одно — и я замораживаю тебе кровь в венах. Зонт не поможет.

— Ты такая романтичная, — Лилиана прижала руку к сердцу. — Мне аж тепло стало. Что, учитывая обстоятельства, — она покосилась на иней вокруг Мари, — физически невозможно.

Я вышел вперёд. Бабочки — их стало ещё больше, штук тридцать — кружили вокруг Лилианы, как голубой хоровод. Красиво. И жутковато.

— Лилиана Монблан, — сказал я. — Ты назвалась. Зонтики не называются. Никогда. Это первое, что о вас знают — вы не даёте имён.

Лилиана подняла брови. Улыбка стала шире.

— О? Ты в курсе наших правил. Интересно. Очень мало кто...

— Я начитанный. — Начитанный — это мягко сказано. Я прошёл квестовую линию Зонтиков на трёх прохождениях. Мало кто заморачивался — она была побочной и давала мало опыта. Но лор был настолько закрученный, что я не смог пройти мимо. — Зонтики не дают имён, если не хотят, чтобы их запомнили. Ты назвалась. Значит, хочешь.

— Или значит, что я уверена: вы никому не расскажете, — она склонила голову. — Мёртвые не болтают.

Температура опять упала. Мари.

— Шучу! — Лилиана вскинула руки. — Шучу, шучу. Боже, какие вы серьёзные. Принц-подросток и ледяная женщина. Самая весёлая компания на южном тракте.

— Что тебе нужно? — спросил я.

Лилиана крутанула зонт. Бабочки взвились и расселись на его кружеве — как живые драгоценности. Голубое мерцание стало ровнее, мягче. Менее угрожающим.

— Мне нужен ты, — сказала она просто.

Пауза.

— В смысле?

— В прямом. Ты, Феликс. Двенадцатый сын. Предатель короны с наградой в двести марок за голову. Мальчик без магии, без армии, без перспектив. Мне нужен именно ты.

— Зачем?

— Потому что ты — аномалия.

Слово повисло в воздухе. Бабочки замерли.

— Аномалия? — повторил я.

Лилиана подошла ближе. На расстояние вытянутой руки. Мари напряглась, но я жестом остановил её.

— Три дня назад, — сказала Лилиана, и её голос изменился. Без шуток, без игривости. Чистый, ровный, деловой. — На поле битвы при Кровавых Вратах произошло... возмущение. Мы почувствовали его. Все мы.

— Возмущение?

— В ткани мира. — Она провела пальцем по воздуху, и за ним потянулся голубой след — как чернильная линия на невидимой бумаге. — Астерион — это не просто земля, камни и деревья. Это... ткань. Сплетённая из нитей, которые старше гор. И три дня назад одна нить лопнула. — Она посмотрела мне в глаза. — Ровно в том месте, где стоял ты.

Ох блять.

— Что-то вошло в этот мир, — продолжала Лилиана. — Или кто-то. Нить порвалась и тут же срослась, но след остался. Мы его видим. Мы всегда видим.

Бабочка — одна, маленькая — оторвалась от зонта и подлетела ко мне. Зависла перед лицом. Её крылья пульсировали голубым, и в этом свете я увидел... себя? Своё отражение? Нет — что-то другое. Контур, силуэт, наложенный на мой, как второй слой краски на картине.

— Вот, — Лилиана щёлкнула пальцами, и бабочка вернулась. — Видишь? Двойной контур. Одно тело — две тени. Так не бывает. Так не должно быть.

Она видит. Она, блять, ВИДИТ, что во мне два человека. Что Лёха Волков сидит внутри Феликса как паразит.

Я держал лицо. Не знаю как, но держал.

— Допустим, — сказал я. — Допустим, ты права. Что дальше?

Лилиана улыбнулась. И в этой улыбке не было угрозы. Было... предвкушение. Как у учёного, нашедшего новый вид бабочки — ха, каламбур.

— Дальше — ничего. Пока. Мы наблюдаем. Это то, что мы делаем. Зонтики не вмешиваются. Мы... — она подбирала слово, — ...коллекционируем. Моменты. Переломы. Аномалии. Мы были, когда пал Старый Свет. Были, когда Первый Император зажёг Вечное Пламя. Были, когда эльфы закрыли границы.

— Были и ничего не сделали?

— Мы записали. — Она постучала пальцем по виску. — Здесь. Каждый момент. Каждый перелом. Мир забывает. Мы — нет.

— Хранители памяти?

— Если хочешь — да. Хотя я предпочитаю «свидетели». Звучит менее пафосно.

Я переваривал. В игре Зонтики были загадкой, которую так и не раскрыли полностью. Даже на побочной квестовой линии информация давалась крохами. Но одно я знал точно: они не врали. Никогда. Это было их правило — единственное, известное всем. Зонтик может убить, обмануть, украсть. Но солгать — нет.

— Ты сказала — тебе нужен я, — напомнил я. — Для чего?

— Для наблюдения. — Она крутанула зонт. — Ты аномалия, принц. А аномалии меняют мир. Я хочу видеть, как именно.

— Ты хочешь за мной следить.

— Идти рядом. Смотреть. Иногда — подсказывать. — Она наклонила голову. — Иногда — не мешать. Зависит от обстоятельств.

— А если я откажусь?

Лилиана рассмеялась. Тихо, мелодично, как колокольчик.

— Милый. Ты не можешь отказать Зонтику. Это не предложение — это уведомление.

Мари шагнула вперёд:

— Он может. И я могу помочь.

— Ох, снова ты. — Лилиана повернулась к ней. — Слушай, давай начистоту. Ты сильная. Шестой ранг — это серьёзно. Но у меня, — она подняла палец, — во-первых, зонт, который держит седьмой. Во-вторых...

Бабочки вокруг неё вспыхнули. Все тридцать — одновременно. Свет стал ослепительным, и я на секунду зажмурился. Когда открыл глаза — бабочек было не тридцать. Их было больше сотни. Они заполнили пространство вокруг Лилианы, как живое облако из голубого света.

— ...во-вторых, каждая из моих бабочек — это глаз. Я вижу всё, что видят они. В радиусе километра. Прямо сейчас я знаю, что твой солдат Грим за моей спиной потихоньку тянет арбалет, что второй, слева, достаёт нож, и что принц — вот он, умница — пытается просчитать, выгоднее ему со мной дружить или воевать.

Я поднял руку. Грим и второй солдат замерли.

— Просчитал, — сказал я.

— И?

— Дружить. Определённо дружить.

Лилиана расцвела. Улыбка стала настолько яркой, что могла конкурировать с её бабочками.

— Мне нравится этот мальчик, — она обернулась к Мари. — Можно, я его оставлю?

— Он не щенок, — процедила Мари.

— Нет. Щенки не так интересны. — Лилиана повернулась ко мне. — Значит, договорились. Я иду с вами. Не мешаю, не вмешиваюсь, не ем вашу кашу. Ну, может, иногда ем. Она у вас ужасная, кстати, я наблюдала вчера.

— Ты наблюдала за нами вчера?! — Бранд побагровел.

— И позавчера. И в Волчьей Яме. — Она пожала плечами. — Зонтики всегда наблюдают. Мы просто обычно не представляемся.

Она была рядом всё это время. Её бабочки — вокруг нас. И никто не заметил.

Это... пугает.

— Одно условие, — сказал я.

Лилиана подняла бровь.

— Ты не лезешь в мои дела. Не передаёшь информацию о нас другим. И отвечаешь на мои вопросы — когда я спрошу.

— Первые два — легко. Третье... — она покрутила зонт, — ...зависит от вопроса. Но я постараюсь. По-честному.

— Зонтики не врут.

— Зонтики не врут, — подтвердила она. — Это единственное, в чём нам можно верить.

Я протянул руку. Лилиана посмотрела на неё, потом — на меня. Потом — аккуратно, двумя пальцами, как будто брала хрупкую вещь, — пожала.

Её рука была тёплой. Не ледяной, как у Мари. Тёплой и сухой. И на секунду, в момент касания, я почувствовал — лёгкое, как дуновение — прикосновение крыльев. Сотни крыльев, невидимых, бесшумных. Как будто бабочки пролетели сквозь мою ладонь.

— Приятно познакомиться, принц, — сказала Лилиана. — У меня предчувствие, что будет очень, очень весело.

Мари стояла с выражением человека, который только что обнаружил таракана в супе.

— Мне это не нравится, — сказала она.

— Мне тоже, — честно ответил я. — Но «не нравится» и «невыгодно» — разные вещи.

— С каких пор ты стал дипломатом?

— С тех пор, как у меня тридцать два солдата против целого мира. Буду дружить со всеми, кто не пытается меня убить в первые пять минут.

— Она может убить тебя на шестой.

— Значит, у меня есть пять минут форы.

Лилиана захлопала в ладоши:

— Мне определённо нравится этот мальчик!

Мари закатила глаза. Бранд выглядел так, будто хотел уйти на пенсию прямо сейчас. Грим — прямо сейчас и задним числом.

А я стоял посреди мокрого леса, в компании ледяной убийцы, загадочной наблюдательницы с бабочками и тридцати двух мужиков, которые подписались на всё это, не читая мелкий шрифт.

Ладно. Одна ледяная маньячка — ещё куда ни шло. Две сумасшедших красивых женщины — это уже паттерн. И, судя по жанру, в который я попал, — это только начало.

— До Кассандры — день пути, — сказал я. — Идём.

Мари пошла первой. Молча, яростно, оставляя за собой иней на траве.

Лилиана — второй. Легко, с зонтом на плече, в облаке голубых бабочек, насвистывая незнакомую мелодию.

Бранд — третьим. С лицом человека, который точно знал, что подал не в ту отставку.

Я — последним. Потому что кто-то должен смотреть на всё это со стороны и думать: как, блять, моя жизнь дошла до такого?

Бабочка — одна, маленькая — вернулась и села мне на плечо. Сложила крылья. Замерла. Тёплая, невесомая.

Я не стал её сгонять.