Три месяца назад всё началось с вина.

Феликс помнил этот момент с кристальной ясностью — как императорский чиновник Гортиус Жирный Карман вылил бочку альморского вина прямо в канаву перед лицом герцога Родриго де Солано. Альморское вино — гордость южных провинций, напиток, который делали по рецептам, передававшимся из поколения в поколение вот уже восемьсот лет. Вино, которое в южных землях ценилось больше золота, потому что в каждой капле была душа народа.

«Гениальный способ начать восстание — унизить священные традиции. Хотя Гортиус, судя по его кличке, понятия не имел о тонкостях культурной политики. Типичный имперский чиновник — видит только цифры в отчётах, а людей воспринимает как говорящие кошельки.»

Южные провинции всегда были особенными. Их народ — потомки древних иберийских племён — сохранил свой язык, свои песни, свои традиции. Они говорили на альморском наречии дома, пели старые баллады о свободе и чести, танцевали фламенко под звуки гитар в тавернах. И империя... империя медленно, но верно давила эту культуру, как виноградную лозу под прессом.

Сначала были «языковые реформы» — запрет на альморский в официальных документах. Потом «образовательные нововведения» — преподавание только на имперском языке. Затем «налоговые оптимизации» — специальные сборы с традиционных ремёсел и виноделия. И наконец — «культурная унификация», когда имперские чиновники получили право уничтожать любые «провинциальные пережитки», мешающие «цивилизованному развитию».

Гортиус исполнял свои обязанности с особым рвением. За два года его «службы» в Альморе он сжёг три библиотеки со старинными книгами («мешают просвещению»), закрыл семнадцать музыкальных школ («отвлекают от производительного труда») и конфисковал более сотни семейных виноградников («нарушают новые стандарты качества»).

А потом случился тот день. День, когда Гортиус пришёл к герцогу Родриго де Солано — последнему потомку древнего альморского рода — и объявил, что его фамильные винодельни подлежат «принудительной модернизации». То есть сносу.

Герцог попытался договориться. Предложил взятку. Умолял. Даже упал на колени.

Гортиус рассмеялся и приказал своим людям вылить содержимое древних бочек в канаву. Пятьсот лет фамильных рецептов, вино, которое дед герцога готовил для коронации самого императора, — всё это потекло грязными ручьями по булыжникам.

«И вот оно — то самое зёрнышко, из которого вырастает дерево восстания. Один унижённый аристократ, одна оскорблённая традиция, одна капля презрения слишком много. История показывает, что империи падают не от внешних врагов, а от собственной глупости.»

Герцог Родриго де Солано поднялся с колен, посмотрел на смеющегося чиновника и произнёс только одну фразу на альморском: «Llibertat o mort» — «Свобода или смерть».

На следующий день Гортиуса нашли подвешенным за ноги к воротам его особняка. Живого, но с отрезанным языком и запиской: «Кто не уважает чужую культуру, не достоин говорить».

Через неделю вспыхнуло восстание.

Тронный зал. Два месяца назад.

Феликс стоял на коленях перед троном, и это было унизительно. Не физически — он давно привык к дворцовому этикету. Унизительно было слушать, как его отец, император Валериус V Драконье Сердце, объясняет ему суть задания так, словно он идиот.

— Ты понимаешь, сын мой, что значит «любой ценой»? — голос императора звучал устало, но в нём чувствовалась сталь. — Это значит, что я не хочу слышать о переговорах, компромиссах или «мирных решениях». Альмора должна пасть.

«Блядь, ну конечно, папаша. Как будто я не знаю, что такое геноцид. Три года назад ты бы сам удавился, услышав такой приказ. Но сейчас... сейчас у тебя новые приоритеты.»

— Я понимаю, Ваше Величество, — ответил Феликс, не поднимая головы.

Рядом с троном стоял Максимус, первый принц и официальный наследник престола. Его лицо было кислым, как у человека, который откусил лимон.

— Отец, — не выдержал Максимус, — почему именно Феликс? Я старший, я имею больше опыта в военных кампаниях. Это должно быть моей миссией.

Император окинул старшего сына тяжёлым взглядом.

— Именно поэтому я и не отправляю тебя, Максимус. Ты слишком... прямолинейный. Будешь штурмовать стены, терять людей, тратить ресурсы. А Феликс... — он посмотрел на двенадцатого сына с чем-то похожим на гордость, — Феликс знает, как решать проблемы эффективно.

«Эффективно. Прекрасный эвфемизм для массового убийства. Хотя старик прав — Макс действительно тупой как валенок. Пошлёшь его подавлять восстание, он устроит осаду на полгода и потеряет половину армии, взяв один город. А мне хватит недели, чтобы стереть три провинции с лица земли.»

— Но он же младший! — не унимался Максимус. — Какой пример это подаёт остальным принцам? Какой сигнал народу?

— Тот сигнал, что император выбирает лучшего, а не старшего, — холодно ответил Валериус. — И если ты будешь продолжать спорить, я найду для тебя задание в восточных болотах. Там, говорят, очень... воспитательно.

Максимус стиснул зубы, но замолчал.

— Феликс, — продолжил император, — тебе выделяется тридцать тысяч солдат, полная поддержка флота и карт-бланш на использование любых методов. Хочешь сжечь города — жги. Хочешь казнить пленных — казни. Хочешь стереть альморскую культуру с лица земли — стирай. Главное — результат.

« Карт-бланш на геноцид. Папочка, если бы ты знал, что из меня получится через три года, ты бы послал вместо меня Максимуса. Хотя нет, не послал бы. Ты же сам меня таким сделал.»

— Понял, Ваше Величество.

— И ещё одно, — добавил император, наклоняясь вперёд. — Капитан Мари пойдёт с тобой. Не как советник, не как защитник. Как наблюдатель. Она будет докладывать мне о твоих... методах.

Феликс ощутил лёгкий укол удивления. Значит, старик всё-таки не до конца ему доверяет. Или просто хочет убедиться, что его драгоценный двенадцатый сын не сломается под грузом ответственности.

«Интересно. Мари как шпион. Хотя, учитывая её планы относительно моей персоны, это даже забавно. Она будет докладывать о том, как я превращаюсь в монстра, которого потом будет легче убить. Идеальный план.»

— Разумеется, Ваше Величество.

— Тогда иди. И помни — я не хочу видеть тебя в столице, пока альморский флаг не будет гореть в каждом городе провинций.

Феликс поднялся, поклонился и направился к выходу. Максимус проводил его взглядом, полным ненависти и зависти.

«Завидуешь, братец? Ещё как завидовать будешь, когда увидишь, что я с этими провинциями сделаю. Правда, к тому моменту ты, возможно, уже будешь мертв. Как и все остальные.»

Альбрис. Центральная площадь. Сейчас.

Герцога Родриго де Солано привели на площадь, и Феликс невольно отметил, что даже избитый и окровавленный, тот сохранял достоинство. Высокий, с благородными чертами лица, тёмными волосами, тронутыми сединой, и гордо поднятым подбородком. Типичный альморский аристократ — красивый, страстный и безнадёжно романтичный.

Имперский рыцарь держал его за волосы, заставляя стоять на коленях, но герцог не просил пощады. Только смотрел на Феликса с тем же выражением, с каким смотрел на Гортиуса в тот роковой день.

— Герцог Родриго де Солано, — произнёс Феликс, медленно обходя пленника. — Лидер восстания, защитник альморских традиций, борец за свободу. Впечатляющий список достижений.

«Красивый мужик, надо признать. Жаль, что родился не в том месте и не в то время. В другой ситуации мог бы стать неплохим союзником.»

Герцог молчал, но в его глазах читался вызов.

— Знаешь, что меня в тебе восхищает? — продолжил Феликс, останавливаясь прямо перед пленником и глядя на него сверху вниз. — Ты действительно верил, что сможешь победить империю. Такая наивность... она почти трогательна.

— Llibertat o mort, — тихо произнёс герцог на альморском.

Феликс усмехнулся.

— «Свобода или смерть». Красивые слова. Жаль, что в реальности свобода — это просто иллюзия, которую сильные дают слабым, чтобы те чувствовали себя лучше.

— Ты не понимаешь, — впервые заговорил герцог на имперском языке. Голос у него был хриплый от криков, но твёрдый. — Мы не сражались за победу. Мы сражались за право остаться собой.

«Философ, блядь, нашёлся. Хотя в чём-то он прав. Культурная идентичность — штука посильнее армий. Но только до тех пор, пока у неё есть носители.»

— Какое ничтожество, — тихо сказал Феликс, наклоняясь ближе к лицу герцога. — Восстать против императора... это достойно восхищения. Но в то же время — глупо до абсурда.

Герцог поднял голову, встречаясь с ним взглядом.

— Глупо? Может быть. Но лучше умереть стоя, чем жить на коленях.

— Красиво сказано, — кивнул Феликс. — Но ты забываешь одну деталь. Ты умрёшь на коленях. И твой народ тоже.

— Убей меня, — прохрипел герцог. — Но знай — ты никогда не убьёшь то, за что я сражался.

Феликс рассмеялся. Негромко, но в этом смехе было что-то пугающее.

— Не убью? А ты посмотри вокруг, герцог. Видишь дым? Это горят твои библиотеки. Слышишь крики? Это умирают твои поэты. Чувствуешь запах? Это пепел твоей культуры.

Лицо герцога дрогнуло.

— Ты... ты же обещал пощадить мирных жителей, если мы сдадимся!

— Обещал? — Феликс наклонил голову, изображая удивление. — Странно, я не помню такого обещания. Возможно, ты спутал меня с кем-то другим. С кем-то, кто ещё верит в такие понятия, как честь и милосердие.

«Технически я и не обещал. Просто не стал уточнять детали, когда он предлагал сдаться. Классический политический приём — позволить людям услышать то, что они хотят услышать.»

Герцог попытался подняться, но рыцарь крепче сжал его волосы.

— Ты... ты монстр! — выкрикнул он. — История запомнит тебя как мясника!

— История пишется победителями, — спокойно ответил Феликс. — А победители редко называют себя мясниками. Обычно мы предпочитаем термин «освободители».

— От чего ты нас «освобождаешь»? От нашего языка? От наших традиций? От права быть собой?

Феликс задумался на мгновение, словно серьёзно рассматривая вопрос.

— От иллюзий, — наконец ответил он. — От глупой веры в то, что маленькие народы могут диктовать условия великим империям. От наивного представления о том, что культура важнее власти.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — герцог внимательно посмотрел ему в глаза. — Я вижу это. Внутри тебя есть что-то... человеческое. Что-то, что понимает правоту наших слов.

«Прозорливый сукин сын. Действительно видит. Ну что ж, это только делает всё более печальным.»

Феликс выпрямился и отступил на шаг.

— Возможно, ты прав. Возможно, когда-то во мне и было что-то человеческое. Но знаешь, что самое интересное в империях? Они меняют людей. Превращают идеалистов в прагматиков, мечтателей в палачей, людей — в инструменты власти.

— И ты позволил этому случиться с собой?

— Позволил? — Феликс усмехнулся. — Дорогой герцог, я не позволил. Я выбрал это. Потому что понял простую истину — в этом мире есть только два типа людей. Те, кто держит меч, и те, кто умирает от него.

Герцог смотрел на него с чем-то похожим на жалость.

— Какой же ты одинокий, принц.

«Сука, попал в точку. Хотя одиночество — это цена власти. Всегда была и всегда будет.»

— Одинокий? — Феликс пожал плечами. — Возможно. Но живой. В отличие от тебя.

Он поднял руку, и воздух вокруг неё начал мерцать от жара.

— Последние слова, герцог?

Родриго де Солано выпрямился настолько, насколько позволяли держащие его руки, и произнёс громко, чтобы услышали все:

— Nos morituri te salutamus, princeps. Llibertat o mort!

«"Идущие на смерть приветствуют тебя, принц. Свобода или смерть!" Красиво. Жаль, что бессмысленно.»

Феликс щёлкнул пальцами.

Герцог начал гореть изнутри. Не крича — стиснув зубы и глядя прямо в глаза принцу. Даже умирая, он не сломался. Просто медленно превратился в обугленный труп, так и не издав ни звука.

«Респект. Умел красиво умирать. Жаль, что не умел красиво жить.»

Феликс повернулся к своим рыцарям.

— Передайте приказ всем отрядам, — его голос был абсолютно спокойным. — Казнить всех мятежников. До единого. Мужчин, женщин, детей — всех, кто участвовал в восстании или поддерживал его.

— Но, Ваше Высочество, — начал было один из младших командиров, — среди них есть и те, кто сдался...

Феликс медленно повернул голову и посмотрел на него. В золотистых глазах не было ни капли человеческого тепла.

— Повторите приказ, капитан.

— Казнить... всех мятежников, Ваше Высочество.

— Превосходно.

Феликс развернулся и медленно пошёл в сторону лагеря, оставляя за собой дымящиеся останки герцога и площадь, полную трупов.

Мари догнала его у входа в командный шатёр. Она шла чуть позади, и её шаги на булыжниках звучали как приговор.

— Феликс, — тихо позвала она.

Он остановился, но не обернулся.

— Ваше Высочество, — холодно поправил он. — Не Феликс.

«Дистанция. Всегда держи дистанцию. Чем ближе люди, тем больнее предательство. А она предаст — это лишь вопрос времени.»

Мари помолчала несколько секунд, обрабатывая отповедь.

— Ваше Высочество, — повторила она с едва заметным нажимом. — Как думаете, после всего этого народ будет поддерживать вас?

Феликс обернулся и посмотрел на неё с лёгким удивлением, словно она спросила, будет ли завтра светить солнце.

— А что народ? — пожал он плечами. — Они лишь ресурс для меня. И не больше.

«Хотя это неправда. Или не совсем правда. Народ — это основа власти. Но они должны бояться больше, чем любить. Любовь переменчива, страх — постоянен.»

Мари смотрела на него так, словно видела впервые.

— Ресурс, — повторила она тихо.

— Именно. Как железная руда для кузнеца или дерево для плотника. Полезно, необходимо, но не более того.

«Я становлюсь монстром, которого заслуживает эта империя. И знаете что? Мне это начинает нравиться.»

Феликс закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями, а затем пошёл дальше, оставив Мари стоять одну.

Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся в шатре, а потом медленно повернулась и пошла обратно к площади.

«Ресурс... Значит, и я для него тоже просто ресурс. Что ж, тогда не стоит сожалеть о том, что я планирую с ним сделать.»

Площадь была усеяна трупами. Имперские рыцари методично обыскивали тела, собирая оружие и ценности. Дым от горящих зданий застилал небо, превращая день в серый кошмар.

Мари медленно шла между телами, и вдруг её взгляд зацепился за старый фонтан в центре площади. Там, у самого основания, лежали ещё два тела — женщина и маленький мальчик. Мать прикрывала сына своим телом, но это не спасло их от чёрного огня принца.

Рядом с ними валялась маленькая игрушка — плюшевый мишка с оторванным ухом и выцветшей коричневой шёрсткой.

«Ребёнок играл с мишкой, пока его мир не рухнул. А потом мать попыталась его защитить. Бесполезно, конечно. От такой силы не защитят ни любовь, ни самопожертвование.»

Мари подняла игрушку. Мишка был тёплым — видимо, мальчик сжимал его до самого конца.

Она присела рядом с телами и аккуратно положила игрушку между матерью и сыном, соединив их руки вокруг плюшевого медведя.

— Аминь, — тихо произнесла она, глядя на эту картину.

«Я служила многим господам. Защищала многих принцев. Но ни один из них не превращал детей в пепел ради демонстрации силы. Что же ты стал, Феликс? И достоин ли ты того, чтобы жить дольше остальных Валериусов?»

Вокруг продолжали догорать дома. Воздух был полон дыма и запаха смерти. А где-то вдалеке ещё слышались последние крики мятежников, которых добивали имперские солдаты.

Альмора была мертва. Вместе со своими традициями, своим языком, своими мечтами о свободе.

И всё это сделал человек, которого она поклялась защищать.

«Элара... что бы ты сказала, увидев, во что превратился твой сын? Гордилась бы им? Или прокляла тот день, когда согласилась стать наложницей императора?»

Мари поднялась и посмотрела в сторону командного шатра, где сейчас сидел принц Феликс, планируя, как довершить уничтожение южных провинций.

«Возможно, я оказываю ему услугу, планируя его смерть. Возможно, это будет милосердием — для него и для всех остальных.»

Она развернулась и пошла к лагерю. Ей нужно было написать отчёт императору. Отчёт о том, как его драгоценный двенадцатый сын превратился в идеального инструмента власти.

Холодного, беспощадного и абсолютно лишённого человечности.

Именно такого, каким его и хотели видеть.

За её спиной догорал Альбрис, последний оплот альморской культуры. А с ним умирала ещё одна мечта о том, что маленькие народы могут сохранить свою идентичность в мире великих империй.

«История пишется победителями», — вспомнила Мари слова Феликса.

Что ж, посмотрим, что напишет история о принце, который сжёг целую культуру ради демонстрации силы.

И о капитане, которая позволила ему это сделать.

Дым поднимался к небу чёрными столбами, словно погребальные костры всей альморской цивилизации. А где-то высоко в облаках кружили вороны, ожидая своего часа.

История Альморы закончилась.

Но история мести только начиналась.