Мне снились ромашки.

Не поле боя. Не кровь. Не лёд. Не золотые буквы на экране ноутбука.

Ромашки.

Белые, мягкие, бесконечные — до самого горизонта, как будто кто-то опрокинул небо на землю и звёзды проросли цветами. Они покачивались на ветру, который пах чем-то тёплым и сладким — не мёдом, не ванилью. Чем-то, у чего нет названия ни в одном языке, но что каждый человек на свете узнает без слов.

Так пахнет мама.

Я стоял посреди этого поля. Маленький. Совсем маленький — лет пять, может, шесть. Босые ноги в траве. Белая рубашка, великоватая, с закатанными рукавами. Руки — крошечные, детские, с цыпками на костяшках.

Руки Феликса. Не мои.

Это сон. Это его воспоминание.

Я знал это — где-то на краю сознания, где Алексей Волков ещё существовал, — но знание таяло, как сахар в горячем чае. С каждой секундой я всё меньше был студентом из Москвы и всё больше — мальчиком, стоящим в ромашках.

Потому что впереди, в нескольких шагах, стояла она.

И я забыл, как дышать.

Белые волосы. Длинные, до самой земли, — они лежали на ромашках, смешиваясь с лепестками, и было невозможно понять, где заканчиваются цветы и начинаются пряди. Ветер перебирал их, как пальцы арфиста — струны. Платье — белое, лёгкое, открытое — колыхалось, и казалось, что она не стоит на земле, а парит в миллиметре над ней.

Золотые глаза. Мои глаза. Его глаза. Наши.

Она улыбалась.

И от этой улыбки — простой, тихой, без причины, — у меня перехватило горло. Потому что я никогда в жизни, ни в одном мире, не видел ничего подобного. Ни в кино, ни в аниме, ни в самых красивых катсценах самых красивых игр. Это была не «красивая улыбка». Это было... это было как первый луч солнца после месяца дождей. Как тёплые руки, когда замёрз до костей. Как голос, который говорит «я здесь» посреди пустоты.

— Мама, — сказал маленький Феликс.

Слово вырвалось само. Не из моей памяти — из его. Из тела, которое помнило то, чего не помнил разум.

Она протянула руку.

— Иди ко мне, — сказала она.

Голос. Мягкий, как подкладка зимнего плаща. Негромкий. Такой, каким рассказывают сказки на ночь — не потому что ребёнок просит, а потому что хочется, чтобы последнее, что он услышит перед сном, было чем-то тёплым.

Маленькие ноги побежали. Я не решал бежать — тело решило за меня. Ромашки щекотали щиколотки, трава была мокрая от росы, и где-то далеко пели птицы, которых я не видел.

Я врезался в неё. В мягкое, тёплое, пахнущее тем-самым-без-названия. Лицо уткнулось в белую ткань. Руки обхватили... сколько смогли. Не много — она была высокая, а я маленький.

Её ладони легли на мою голову. Пальцы — тонкие, нежные — перебирали белые волосы.

— Мой мальчик, — прошептала она. — Мой маленький огонёк.

И вот тут я заплакал. Не маленький Феликс — я. Лёха Волков, двадцать один год, третий курс, циничный задрот, который два года убил на видеоигру. Заплакал, потому что... потому что у меня была мама. В прошлой жизни. Живая, настоящая. Она варила борщ по воскресеньям и звонила каждый вечер, спрашивая «ты поел?». Но я ни разу — ни разу за все двадцать один год — не чувствовал к ней то, что этот мальчик чувствовал сейчас.

Не потому что любил меньше. А потому что не знал, каково это — когда мама в любой момент может исчезнуть.

Феликс знал.

— Мама, — повторил он, цепляясь за платье. — Не уходи.

— Я здесь, — она присела, и её лицо оказалось на уровне моего. Золотые глаза — тёплые, влажные. На щеке — родинка, маленькая, которую я раньше не замечал. — Я никуда не ухожу.

— Обещаешь?

Пауза. Крошечная. Незаметная для ребёнка. Оглушительная — для взрослого.

— Обещаю, — сказала она. И улыбнулась так, что даже сквозь сон, сквозь чужую память я понял: она лгала. Она знала, что лжёт. И всё равно улыбалась — потому что есть вещи, которые мать говорит ребёнку, даже если мир горит.

Особенно если мир горит.

Сон сменился.

Вечер. Комната — маленькая, тесная, с низким потолком. Не дворцовые покои — скорее каморка для прислуги. Узкая кровать, стол, один стул. На стене — единственное украшение: засушенный букет ромашек.

Маленький Феликс сидел на кровати, болтая ногами. Ему было... лет шесть? Семь? Трудно сказать. Маленький, худой, с острыми коленками и слишком большими для лица глазами.

Она сидела напротив, на полу. Скрестив ноги, в простом льняном платье — не белом, а сером, застиранном. Волосы собраны в узел, чтобы не мешали. На руках — тонкие шрамы. Много.

Шрамы от ожогов?

— Мама, покажи, — попросил Феликс. — Ну пожалуйста!

— Тише, — она приложила палец к губам. Но улыбалась. — Если стража услышит...

— Не услышит! Они ушли ужинать! Я проверял!

Она рассмеялась. Тихо, прикрыв рот ладонью.

— Проверял, значит?

— Ага! Два раза!

— Мой маленький стратег. — Она покачала головой. — Ладно. Но только чуть-чуть. И ты никому не расскажешь.

— Обещаю! — Феликс подпрыгнул на кровати от восторга.

Она подняла руку. Ладонь раскрыта, пальцы расслаблены. Секунду ничего не происходило.

А потом — огонь.

Маленький, размером с яблоко. Обычный, оранжево-жёлтый, с алыми прожилками. Он плясал на её ладони, как живое существо — подпрыгивал, кружился, менял форму. Сначала стал цветком. Потом — птицей. Потом — крошечным драконом, который расправил крылья и беззвучно раскрыл пасть.

Феликс ахнул.

— Это обычное пламя, — сказала мама. — То, которое греет и светит. Оно рождается из любви к жизни. Каждый костёр, каждая свеча — это маленькая молитва миру о том, чтобы тьма отступила.

Дракон на её ладони взлетел, сделал круг по комнате — маленькая точка тепла и света — и вернулся, сев на её палец, как ручная птица.

— А теперь смотри, — она прищурилась, и что-то в её глазах изменилось. Зрачки сузились. Золото стало ярче.

Пламя на ладони вздрогнуло. Цвет начал меняться — как закат в ускоренной перемотке. Оранжевый потемнел. Алый ушёл. И вместо него пришёл голубой.

Не холодный — живой. Пронзительно синий, как небо в январе, как центр газовой горелки, как самая горячая точка звезды. Комната залилась голубым светом. Тени на стенах стали чёткими, как вырезанные из бумаги.

Голубой дракон был другим. Тоньше, изящнее, с длинным хвостом и острыми крыльями. Он двигался быстрее — не плясал, а стремился, как ручей по камням.

— Это — пламя воли, — сказала мама, и её голос стал тише. Серьёзнее. — Оно горит не от дров и не от масла. Оно горит от решимости. От того, что ты смотришь в глаза невозможному и говоришь: «Мне плевать. Я сделаю это». Чем сильнее воля — тем жарче огонь. Голубое пламя плавит то, что обычное — не тронет.

Феликс смотрел, не моргая. Голубой свет отражался в его огромных глазах.

— Мама, а ещё?

Она замолчала. Дракон на ладони замер. Голубой свет мигнул.

— Есть ещё одно, — сказала она, и её голос стал таким тихим, что я — взрослый, внутри сна — едва расслышал. — Но обещай мне, мой огонёк. Обещай, что никогда не будешь его искать.

— Почему?

— Потому что третье пламя — это не дар. Это цена.

Она закрыла глаза. И когда открыла — золото в них погасло. Зрачки стали чёрными. Полностью, без радужки, без белка. Два провала в ничто.

Голубой дракон задрожал. Цвет потёк с него, как краска с мокрой картины. Синий стал фиолетовым. Фиолетовый — бордовым. Бордовый — чёрным.

Чёрное пламя.

Оно не давало света. Наоборот — поглощало его. Комната потемнела, хотя свеча на столе не гасла. Тени не стали длиннее — они исчезли, потому что тень невозможна там, где нет света. Чёрный дракон не был красивым. Он был... неправильным. Как дыра в реальности. Как ожог на фотографии. Как слово, которое нельзя произносить.

И холод. Не ледяной, не зимний. Внутренний. Как будто что-то вытягивало тепло не из воздуха — из меня. Из души.

Феликс заплакал.

Не от страха — он был слишком мал, чтобы бояться абстракций. Он плакал, потому что мама стала другой. На секунду, на мгновение — она перестала быть мамой. Женщина с чёрными глазами и чёрным огнём на ладони была кем-то ещё. Кем-то древним, огромным, страшным.

Мама вздрогнула. Чёрное пламя погасло — мгновенно, как задутая свеча. Глаза вернулись — золотые, тёплые, испуганные. Она бросилась к нему, обхватила, прижала к себе.

— Прости, — зашептала она, — прости, прости, маленький мой, прости...

— Мама, — всхлипывал Феликс, вцепившись в её платье. — Мама, твои глаза...

— Я знаю. Прости. Я не должна была... — Она гладила его по голове, и руки её дрожали. — Забудь. Забудь, что видел. Тебе это не нужно. Никогда, слышишь? Никогда.

— Почему оно такое страшное?

Долгое молчание. Только дыхание — её, срывающееся, и его, детское, с всхлипами.

— Потому что, — сказала она наконец, — чёрное пламя горит не на воле и не на любви. Оно горит на жизни. На твоей жизни. Каждая секунда чёрного огня — это год, который ты не проживёшь.

Феликс не понял. Ему шесть. Он не знает, что такое «год, который не проживёшь». Но он почувствовал — телом, кожей, костями — что мама испугалась. И если мама испугалась, значит, это по-настоящему страшно.

— Мама, а ты его... использовала? — спросил он шёпотом.

Тишина. Свеча на столе затрещала.

— Один раз, — сказала она. — Когда ты родился. Были... сложности. Ты не дышал. Целители сказали — мёртв. — Её руки сжались на его плечах. — И я...

Она не договорила. Но ей не нужно было. Даже через сон, через чужую память, через двадцать слоёв нереальности — я понял.

Она сожгла часть своей жизни, чтобы он жил.

Чёрное пламя. Цена — годы.

Сколько? Сколько лет она отдала?

Мама улыбнулась. Та самая улыбка — от которой больно, потому что она слишком настоящая для мира, где всё ломается.

— Это было не страшно, — прошептала она. — Ни одной секунды. Потому что ты задышал. И закричал. Так громко, что стража прибежала. — Она рассмеялась, и смех был мокрый, со слезами. — Ты всегда был громкий, мой огонёк.

Феликс прижался к ней. Крепко-крепко, всем телом, как будто мог удержать, если будет держать достаточно сильно.

— Мама. Я тоже хочу огонь. Такой, как у тебя. Покажи.

— Нет, маленький мой. Нельзя. Папа запретил.

— Папа злой.

Пауза. Длинная, тяжёлая.

— Папа... сложный, — сказала она осторожно.

— Он тебя обижает.

— Нет.

— Я слышу, как ты плачешь ночью.

Тишина. Свеча мигнула. Её лицо — в этом мигающем свете — на секунду стало старше. На десять лет, на двадцать. И тут же — обратно. Улыбка. Броня.

— Взрослые иногда плачут, — сказала она. — Это не значит, что им плохо. Иногда... иногда это значит, что они любят слишком сильно. А любовь — тяжёлая штука, огонёк. Самая тяжёлая на свете.

— Тяжелее меча?

— Гораздо.

— Тяжелее замка?

— Тяжелее.

— Тяжелее... — Феликс задумался, морща нос, — ...тяжелее толстого повара Бертольда?

Она фыркнула. Потом захохотала — зажимая рот рукой, давясь смехом, чтобы не услышала стража.

— Тяжелее Бертольда, — выдавила она сквозь смех. — Определённо тяжелее Бертольда. Хотя это, надо признать, высокая планка.

Феликс засиял. Его миссия — рассмешить маму — была выполнена.

— Мама.

— Да?

— Когда я вырасту, я заберу тебя отсюда. Мы уедем далеко-далеко, где нет папы и нет стражи. Где много ромашек. И я научусь огню, и буду тебя защищать.

Она смотрела на него. Долго. И в её золотых глазах я видел всё сразу: любовь — огромную, невозможную, от которой задыхаешься; боль — тихую, привычную, как старый шрам; и что-то третье, для чего у меня не было слова. Может — вера. Может — прощание. Может — и то, и другое.

— Я буду ждать, — прошептала она. — Обещай, что придёшь за мной.

— Обещаю!

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Губы были тёплыми. На месте поцелуя осталось ощущение — мягкое, золотое. Как маленькое солнце под кожей.

— А теперь спи, — сказала она. — Завтра рано вставать. У тебя урок фехтования.

— Не хочу.

— Знаю.

— Учитель злой.

— Знаю.

— Он бьёт по пальцам палкой.

— Я поговорю с ним.

— Правда?

— Правда. Спи.

Феликс зевнул. Устроился на подушке, натянул одеяло до подбородка. Она села рядом, положив руку ему на грудь. Над её ладонью вспыхнул маленький огонёк — обычный, оранжевый, тёплый. Ночник. Мамин ночник, который горел без свечи и без масла.

— Мама, — пробормотал Феликс, засыпая. — Спой.

— Что спеть?

— Ту. Про звёзды.

И она запела. Тихо, почти шёпотом. Мелодия была простой — четыре ноты, повторяющиеся, как волны. Слов я не разбирал: они были на языке, которого не знал ни Лёха, ни Феликс. Язык её народа. Покорённого, забытого, стёртого с карт.

Но музыке не нужны слова. Она говорила сама: ты в безопасности, ты любим, мир подождёт до утра.

Глаза закрывались.

Последнее, что увидел маленький Феликс, — мамино лицо в свете маленького огня. Золотые глаза. Белые волосы. Улыбка, от которой весь мир уменьшался до размера этой комнаты, этой кровати, этих рук.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Мой...

Имя. Она произнесла его имя. Не «Феликс» — другое. Настоящее. То, которым она звала его, когда никто не слышал. Имя на языке её народа.

Я услышал его.

И — не услышал.

Звук был — но не складывался в слово. Как радиопомехи. Как белый шум. Как будто кто-то стёр это имя из записи, оставив пустое место. Дыру.

Что? Как тебя?.. Повтори... я не...

Но мальчик уже спал.

Сон сменился снова. В последний раз.

Коридор. Длинный, тёмный. Факелы на стенах — погашены. Тени ползут по камню, как живые.

Маленький Феликс — ещё младше, лет четыре — стоял за колонной и смотрел.

Мама шла по коридору. Не в белом платье — в сером, в том самом, застиранном. Волосы распущены. Лицо — спокойное. Слишком спокойное. То выражение, которое бывает у людей, когда они уже всё решили.

За ней шли солдаты. Четверо. В тяжёлых доспехах, с опущенными забралами. Они не вели её силой — просто шли. Конвой.

— Мама? — позвал Феликс из-за колонны. Тихо. Испуганно.

Она остановилась. Повернулась. Увидела его — и на секунду маска треснула. На секунду — под спокойствием — я увидел ужас. Не за себя. За него.

— Иди в комнату, огонёк, — сказала она ровным голосом. — Мама скоро вернётся.

— Куда тебя ведут?

— Поговорить с папой. Ничего страшного.

— Мама, ты врёшь. Я вижу.

Она закрыла глаза. Одна секунда. Две. Когда открыла — снова улыбка. Непробиваемая, несокрушимая, выкованная из чего-то, что прочнее стали.

— Я вернусь, — сказала она. — Обещаю.

— Ты уже это обещала. Ты всегда это обещаешь.

Солдат тронул её за плечо. Пора.

Она присела — быстро, на секунду — и коснулась его щеки. Пальцы тёплые.

— Запомни, — шепнула она. — Три пламени. Обычное — для света. Голубое — для воли. А чёрное...

— Никогда, — закончил он. — Ты говорила.

— Нет, маленький. — И тут в её глазах мелькнуло что-то, чего я не мог прочитать. — Чёрное — для тех, кого любишь. Только для них. Когда не останется ничего другого, когда мир отберёт всё, — чёрное пламя будет последним, что у тебя есть. Не бойся его. Оно — это я.

— Мама...

— Иди в комнату. Пожалуйста.

Она встала. Повернулась. Пошла дальше. Солдаты — за ней.

Маленький Феликс стоял за колонной и смотрел, как его мать уходит по тёмному коридору. Как белые волосы мелькнули в конце. Как закрылась дверь.

Он не плакал. Он стоял и сжимал кулаки так, что ногти впились в ладони. И внутри него — я чувствовал это, как своё собственное — что-то горело. Тихо. Упрямо. Без дыма.

Она не вернулась.

Мысль пришла не из памяти Феликса. Она пришла откуда-то глубже — из самого мира. Из его костей.

Она не вернулась в ту ночь. И в следующую. И через неделю. И через месяц.

Мальчик ждал.

Мальчик ждёт до сих пор.

Я проснулся.

Рывком, как от удара — сел, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что рёбра тряслись. Щёки мокрые. Руки дрожат.

Рассвет. Волчья Яма. Остывший костёр. Вокруг — спящие солдаты. Где-то в лесу кричала птица.

Я поднял руки к лицу. Длинные пальцы. Ожоги на костяшках. Руки Феликса.

Его мать.

Она жива? Мертва? Где?

В игре... в игре мать Феликса была сюжетной деталью. «Наложница из покорённого народа, заточена в южной крепости по приказу императора». Квест «Пламя Наследства» включал её освобождение — на семидесятом ходу, если хватало ресурсов и влияния. Я проходил этот квест десятки раз. Механически, как задачу. Открыть локацию, победить стражу, забрать NPC.

NPC.

Я называл её NPC.

Женщину, которая сожгла годы своей жизни, чтобы её сын дышал.

Тошнота подкатила к горлу. Не физическая — от стыда.

— Феликс?

Мари. Стояла в трёх шагах. Неподвижная, как статуя, синие глаза светились в полумраке рассвета. Она не спала — конечно не спала. И, судя по всему, видела всё: как я метался во сне, как плакал, как проснулся с мокрым лицом.

Я ждал подколки. Шутки про слёзы. Комментария о том, что принцы не плачут.

Мари молча подошла и села рядом. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Ничего не сказала. Просто сидела и смотрела на рассвет.

Минуту.

Две.

Три.

— Мне снилась мать, — сказал я.

Мари не повернулась.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Ты звал её во сне.

Пауза.

— Как звал?

— Ты говорил «мама». Много раз. — Она помолчала. — А потом слово, которое я не разобрала.

Имя. Имя, которое мне не дали услышать.

— Мари... ты знаешь, где она?

Молчание. Долгое.

— Знаю, — сказала она наконец. — И ты знаешь.

— Южная крепость.

— Замок Пепельной Короны. На границе с Пустошью. — Она повернулась ко мне. — Туда не добраться с тридцатью солдатами, Феликс. Там гарнизон в четыреста мечей. И комендант — из людей твоего отца.

— Я не собираюсь штурмовать крепость.

— Нет?

— Нет. Не сейчас. — Я сглотнул. Горло болело. — Но я приду за ней. Клянусь.

Мари смотрела на меня. В её синих глазах — в этих ледяных, насмешливых, опасных глазах — я увидел что-то, чего не видел раньше.

Понимание.

Потому что она тоже была ребёнком, который ждал маму.

Только её мама не вернулась. Никогда.

— Тогда вставай, — сказала Мари и поднялась. — Кассандра не приблизится, пока ты сидишь.

Она протянула руку. Ледяную, привычную. Я схватился.

Встал.

Вытер лицо.

И пошёл — на юг, к городу, где начинается путь к трону. К матери. К имени, которое я не могу вспомнить, но обязательно услышу снова.

Три пламени.

Обычное — для света.

Голубое — для воли.

Чёрное — для тех, кого любишь.

Подожди, мама.