Мне снился кто-то, кто был мной.

Нет. Не так.

Мне снился кто-то, кто был Феликсом. Не мной — Феликсом. Настоящим. Тем, чьё тело я украл. Тем, чьё имя ношу. Тем, чью мать зову «мама», хотя не имею на это права.

И он — стоял на коленях.

Пустота. Ни пола, ни потолка, ни стен. Ни верха, ни низа. Ничего — кроме белого. Белого, бесконечного, выжженного, как кость на солнце. Белого, от которого хочется кричать, потому что в нём — ни единого пятна, ни единой точки, за которую можно зацепиться взглядом.

Он стоял на коленях. Посреди этого ничего. Маленький — нет, не маленький. Он выглядел старше. Шестнадцать? Семнадцать? Белые волосы — длиннее, чем у меня сейчас, грязные, спутанные. Одежда — разорвана. Руки — в крови. Не в чужой. В своей.

Он разбил их о пол, которого не существовало.

Костяшки — содраны до мяса. Кровь текла по пальцам и капала вниз, в белизну, и белизна поглощала её, не оставляя следа. Как будто его кровь ничего не значила. Как будто он сам — ничего не значил.

Его плечи тряслись.

— Пожалуйста, — сказал он.

Голос. Мой голос. Голос Феликса — но не тот, к которому я привык. Не ломающийся подростковый фальцет. Другой. Севший, хриплый, как будто он кричал несколько часов подряд. Или лет.

— Пожалуйста, — повторил он. — Умоляю.

Он поднял голову. Золотые глаза — мои глаза, его глаза — были красными от слёз. Но не от обычных слёз. Красными — потому что лопнули сосуды. Все. Белки залиты кровью. Радужки — два золотых кольца в красном море.

И в этих глазах я увидел то, чего никогда не видел ни в одном человеке. Ни в одном мире. Ни в одной игре, книге, фильме.

Усталость.

Не физическую. Не эмоциональную. Экзистенциальную. Усталость существа, которое устало существовать. Которое вычерпало себя до дна, перевернуло стакан, и обнаружило, что дна — нет. Что стакан — бесконечен. Что дно — иллюзия.

— Прекрати это, — сказал он. — Прекрати. Я больше не могу. Не могу. Слышишь? Я больше...

Голос сломался. Не на слове — на звуке. Как струна, натянутая до предела.

Он схватился за голову. Обеими руками, вцепился в волосы, как будто хотел вырвать их вместе с черепом. Ногти впились в кожу — я видел, как потекла кровь из-под пальцев, тонкими дорожками по вискам.

— НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! — закричал он. — СЛЫШИШЬ?! КТО БЫ ТЫ НИ БЫЛ — СЛЫШИШЬ?!

Крик ушёл в белизну. Белизна проглотила его. Без эха. Без ответа.

— Сорок миллионов, — прошептал он. Руки упали. Кровь текла по лицу. — Сорок миллионов раз. Я считал. Первые десять тысяч — считал каждый. Потом сбился. Потом — снова начал. Потом...

Он рассмеялся. Тихо, сдавленно. Смех, от которого хочется отвернуться, потому что в нём нет ничего смешного.

— Я помню каждый раз, — сказал он. — Каждый. Каждую смерть. Каждое рождение. Каждое лицо. Каждое имя. Каждое «доброе утро» и каждое «прощай». Я помню, как горел. Как тонул. Как задыхался. Как меня резали, кололи, травили, душили, вешали, четвертовали, сжигали заживо. Я помню холод умирания — каждый из сорока миллионов раз. И каждый раз — каждый — я просыпался. В новом теле. В старом теле. В этом теле. И всё начиналось сначала.

Он лёг. Прямо на белизну, на несуществующий пол. Раскинул руки. Смотрел вверх — в белизну, которая была и потолком, и небом, и ничем.

— Я пробовал всё, — голос стал тише. — Пробовал быть добрым. Злым. Безразличным. Пробовал спасать мир. Разрушать мир. Игнорировать мир. Пробовал не двигаться — просто лежать и ждать смерти. Она приходила. И потом — снова. Снова тот же первый вдох. Снова золотые глаза в зеркале. Снова... всё.

Слёзы. Они текли по его вискам, в волосы, в кровь. Тихие, без рыданий. Слёзы человека, у которого закончились рыдания.

— Я забыл, зачем, — прошептал он. — Забыл, зачем начиналось. Забыл, кто я. Не имя — имя помню. Забыл — зачем я. Для чего. Какой в этом смысл. Сорок миллионов жизней — и ни в одной... ни в одной... я не нашёл ответа.

Он закрыл глаза.

— Пожалуйста, — в последний раз. Шёпот. — Пусть в следующий раз — кто-нибудь другой. Пусть кто-нибудь другой займёт это место. Пусть кто-нибудь... пусть хоть кто-нибудь...

Кто-нибудь другой.

Кто-нибудь другой займёт это место.

Ты имеешь в виду — меня? Ты попросил — и пришёл я? Лёха Волков, студент, задрот, никто?

Это не случайность. Не глюк. Не баг в матрице.

Он. Позвал. Меня.

Я хотел подойти. Протянуть руку. Сказать — что-нибудь. Что угодно. «Держись». «Я здесь». «Ты не один». Любую из тех бессмысленных фраз, которые люди говорят, когда не знают, что сказать.

Но я не мог двигаться. Я был зрителем. Призраком в чужом сне.

И сон — сменился.

Гора.

Не скала, не холм. Гора. Из тел.

Сотни. Тысячи. Люди, эльфы, гномы, существа, которых я не узнавал, — сваленные друг на друга, переплетённые, как корни мёртвого дерева. Доспехи, мечи, щиты, посохи — торчали из кучи, как шипы из спины ежа. Кровь — уже не красная, а чёрная, загустевшая — текла по склонам горы, собираясь в лужи.

На вершине стоял Феликс.

Не тот, что плакал. Другой. Или тот же — но после. После миллионов смертей и миллионов жизней. После того, как закончились слёзы, и мольбы, и надежда. После всего.

Он стоял — и я его не узнал.

Те же белые волосы, но длиннее — до пояса, собранные в хвост. То же лицо, но острее — скулы, челюсть, подбородок. Как будто кто-то взял мальчика и отточил его, как клинок. Тело — не худое, не массивное. Сухое. Функциональное. Тело, созданное для одного — убивать.

Глаза — золотые. Но не тёплые. Не живые. Золото расплавленного металла: яркое, слепящее, обжигающее. Глаза, в которых сгорело всё человеческое.

В правой руке — меч.

Он не был похож ни на одно оружие, которое я видел. Лезвие — чёрное, абсолютно чёрное, как дыра в реальности. Не отражало света. Не блестело. Вокруг клинка — пламя. Тёмное. Не чёрное — тёмное. Как будто кто-то зажёг огонь из тени. Оно текло по лезвию, как живая жидкость, и там, где капли падали на тела, — плоть исчезала. Не горела, не плавилась. Просто — переставала существовать.

Чёрное пламя.

«Оно горит на жизни. На твоей жизни. Каждая секунда чёрного огня — это год, который ты не проживёшь.»

Мамины слова. Из сна. Из воспоминания.

Но этот Феликс... этот Феликс горел чёрным пламенем — и не умирал. Потому что ему было нечего терять. Сорок миллионов смертей — и каждый отнятый год не имел значения. Какая разница — минус год, минус десять, минус сто, — если всё равно проснёшься?

Я смотрел на поле за горой.

Трупы.

До горизонта.

Не десятки. Не тысячи. Не сотни тысяч. Миллионы. Поле мертвецов, уходящее в бесконечность. Знамёна — сотни разных знамён — втоптаны в грязь. Крепости — разрушены. Города — дымятся на горизонте.

Весь мир.

Весь мир — лежал мёртвый.

А Феликс стоял на вершине горы из тел и смотрел вперёд. Без выражения. Без эмоций. Без... ничего.

Ветер трепал его волосы. Чёрное пламя на мече гудело — низко, утробно, как голодное животное.

Это... это одна из его жизней? Одна из сорока миллионов? Жизнь, в которой он перестал пытаться спасти мир — и уничтожил его?

А потом — проснулся. И начал заново.

И опять. И опять. И опять.

Сорок миллионов раз.

Тошнота. Не физическая — метафизическая. Как будто мой мозг пытался вместить масштаб этого ужаса и не мог. Сорок миллионов жизней. Сорок миллионов смертей. Сорок миллионов раз — открыть глаза и знать, что всё бессмысленно.

Я жаловался на пропущенные пары. На дошираки. На Наталью с третьего курса.

А он...

Феликс — тот, на горе — вдруг повернул голову.

Через плечо. Медленно. Как будто услышал что-то.

Нет. Как будто — почувствовал.

Золотые глаза нашли меня.

Я стоял — невидимый, бестелесный, призрак в чужом сне — и он меня видел. Сквозь слои реальности, сквозь время, сквозь сорок миллионов жизней. Смотрел — прямо на меня. На Лёху Волкова. На того, кто пришёл вместо него.

И из его левого глаза — медленно, как слеза — потекло пламя. Чёрное. Тёмное. Живое. Оно стекло по щеке, по подбородку, и упало — капля тёмного огня — в пустоту.

Он смотрел на меня.

Я смотрел на него.

И он сказал — одно слово:

— Живи.

Я проснулся.

Не рывком. Не с криком. Тихо, медленно, как будто всплывал из глубокой воды. Потолок — деревянный, низкий. «Серебряный Якорь». Кассандра. Утро. Свет из окна.

Я лежал и смотрел в потолок. Не шевелясь. Не моргая.

Щёки были мокрыми.

Живи.

Он сказал «живи». Не «помоги мне». Не «верни моё тело». Не «спаси мир». Не «отомсти».

Живи.

Просто — живи.

Человек, который умирал сорок миллионов раз. Который видел конец всего — не один раз, а тысячи. Который стоял на горе из тел целого мира и не чувствовал ничего.

Этот человек посмотрел на меня — на двадцатиоднолетнего задрота, укравшего его тело, — и сказал: живи.

Не как приказ. Не как просьбу.

Как подарок.

Как благословение от того, кто давно забыл, что это такое.

Я сел. Вытер лицо. Руки дрожали.

За стеной — голоса. Мари и Лилиана. Что-то про завтрак. Что-то про петуха, который опять залез на подоконник. Смех Лилианы. Шипение Мари.

Жизнь. Обычная, дурацкая, тёплая жизнь.

Окей, Феликс. Или как тебя зовут — настоящим именем, которое я не могу услышать.

Окей. Я понял.

Ты отдал мне всё. Тело, мать, мир, шанс. Всё, что у тебя осталось после сорока миллионов попыток.

Я не знаю, смогу ли я сделать то, что не смог ты. Не знаю, хватит ли меня. Не знаю, достаточно ли двухсот прохождений, ледяной девушки и девчонки с зонтом.

Но я буду жить. Обещаю.

Не ради трона. Не ради мамы. Не ради мира.

Ради тебя.

Потому что кто-то должен жить за того, кто устал.

Я встал. Оделся. Умылся холодной водой. Посмотрел в медное зеркало — золотые глаза, белые волосы, четырнадцатилетнее лицо.

Его лицо. Его глаза.

Мой шанс.

— Феликс! — голос Мари из-за двери. — Завтрак! Если Грим не сожрал всё!

— Иду!

Я открыл дверь.

Мари стояла в коридоре. Скрестив руки, приподняв бровь. Синие глаза, синие волосы, ледяное выражение лица, которое не могло скрыть маленькую морщинку беспокойства между бровей.

— Ты плакал, — сказала она. Не вопрос.

— Да.

— Опять сон?

— Да.

Пауза. Она смотрела на меня. Я смотрел на неё.

— Плохой? — спросила она.

Сорок миллионов смертей. Гора трупов. Чёрное пламя из глаза. Мальчик, который молил пустоту прекратить.

— Нет, — сказал я. — Хороший.

Мари подняла вторую бровь.

— Ты плачешь от хороших снов?

— Иногда хорошее — больнее плохого.

Она открыла рот. Закрыла. Посмотрела на потолок. Посмотрела на меня.

— Тебе четырнадцать, — сказала она. — Тебе не положено быть таким глубоким.

— Скажи это моим снам.

Мари фыркнула. Развернулась. Пошла к лестнице. На третьем шаге — обернулась:

— Феликс.

— Да?

— Что бы тебе ни снилось — ты здесь. Со мной. С нами. — Она отвернулась. — И я никуда не ухожу. Ясно?

— Ясно.

Она ушла. Я стоял в коридоре, в полосе утреннего света, и улыбался.

Живи.

Живу.

Внизу, в зале, Грим ронял тарелку. Бранд ругался. Лилиана хохотала. Петух орал на подоконнике — его опять не заморозили, потому что Мари спала всю ночь и впервые за долгое время выглядела отдохнувшей.

Обычное утро. В необычном мире. В украденном теле. В подаренной жизни.

Я спустился к завтраку.