Утро началось с того, что Мари чуть не убила петуха.

Петух — наглый, рыжий, с гребнем размером с мой кулак — каким-то образом забрался на подоконник «Серебряного Якоря» и заорал ровно в тот момент, когда Мари наконец-то заснула. Впервые за пять дней. После дракона, сломанных рёбер и магического исцеления.

Я услышал крик петуха. Потом — хруст. Потом — тишину. Потом — голос Мари:

— Феликс. Забери эту тварь с моего подоконника. Пока она не разморозилась.

Я вышел в коридор. Заглянул к ним в комнату.

Петух стоял на подоконнике, покрытый тонким слоем инея. Живой — глаза моргали. Но обездвиженный: лапы примёрзли к дереву, крылья — к бокам, клюв — закрыт.

— Мари, ты заморозила петуха.

— Он орал.

— Это петух. Он для этого создан.

— Значит, его создали с дефектом. Забери.

Лилиана лежала на соседней кровати, завернувшись в одеяло до кончика носа. Из-под ткани торчали серебристые волосы и один глаз — сонный, мутный.

— Который час? — спросила она голосом человека, который готов убить за лишние десять минут сна.

— Рассвет.

— Разбуди меня на закате.

— Мы должны...

— На. Закате.

Я забрал петуха. Отнёс на кухню. Владелец — тот самый, с деревянной ногой — посмотрел на обледеневшую птицу, потом на меня, потом на потолок.

— Не спрашивай, — сказал я.

— Не буду, — ответил он и поставил петуха у печки. Оттаивать.

На импровизированном военном совете за завтраком я объявил:

— Сегодня — выходной.

Бранд уронил ложку.

— Что?

— Выходной. День отдыха. Никаких драконов, бандитов, эльфов и подземелий. Люди устали. Мари ранена. Я... — я посмотрел на свои руки: ссадины, ожоги, грязь под ногтями, — ...я выгляжу как бездомный.

— Вы и пахнете как бездомный, ваше высочество, — вставил Грим и тут же получил локтем от сидящего рядом солдата.

— Спасибо, Грим. Именно поэтому — выходной. Баня, еда, отдых. Завтра — работаем.

— А деньги? — Бранд нахмурился. — У нас осталось...

— Я знаю, сколько осталось. Ноль. Но у нас есть репутация — мы спасли троих пропавших. Вчера я отправил Генриха домой. К завтрашнему дню вся Кассандра будет знать, что наёмный отряд «Серебряный Клинок» нашёл людей, которых стража не искала. Это — капитал. Не золотой, но рабочий.

Бранд посмотрел на меня. Долго. С тем выражением, которое у него появлялось всё чаще — смесь недоумения и чего-то, похожего на гордость.

— Вы изменились, ваше высочество, — сказал он.

— Я знаю.

— Четыре дня назад вы не могли связать двух слов перед строем. Сейчас — командуете, планируете, торгуете... — Он покачал головой. — Что с вами произошло на том поле боя?

Ничего. Просто в вашего принца вселился студент из другого мира, который два года играл в видеоигру про вашу вселенную. Мелочи.

— Иногда, — сказал я, — человеку нужно упасть, чтобы научиться стоять.

— Это из «Наставлений Первого Императора»? — спросил Бранд.

Это из паблика с мотивационными цитатами. Но ладно.

— Что-то вроде, — кивнул я. — Итак. Баня. Где здесь хорошая баня?

«Жемчужные Термы» располагались в Цветочном квартале — длинное белое здание с колоннами и мозаичным полом. Вход — три медяка с человека. У меня не было трёх медяков. Лилиана заплатила.

— Ты всё время платишь, — заметил я.

— Мне нравится. Чувствую себя меценатом. Покровительницей юного принца-бродяги.

— Я не бродяга.

— У тебя ноль монет, дырка в сапоге и вчерашняя грязь за ушами. Ты — определение бродяги.

— Зато у меня золотые глаза.

— Золотые глаза и пустые карманы. Классическое сочетание для трагического героя.

Термы были разделены: мужская половина и женская, с общим бассейном посередине, отгороженным мозаичной стеной в рост человека. Пар поднимался от горячей воды, пахло чем-то хвойным и мятным.

Я зашёл в мужскую раздевалку, разделся и впервые за пять дней увидел себя целиком. В полированном медном зеркале на стене стоял... подросток. Худой, белобрысый, с золотыми глазами, которые были слишком большими для вытянутого лица. На теле — ссадины, синяки, ожог на плече. Рёбра просвечивают. Ключицы — как вешалки для одежды.

Вот оно — тело принца Феликса. Четырнадцать лет, ни грамма мышечной массы, сутулость от долгих часов за книгами. В прошлой жизни я хотя бы ходил в качалку раз в месяц. Здесь — ноль. Полный, абсолютный ноль физической подготовки.

Это нужно менять. Срочно.

Я залез в горячую воду и чуть не расплавился от удовольствия. Мышцы, которые я даже не знал, что существуют, расслабились. Позвоночник издал звук, похожий на серию маленьких взрывов. Стресс пяти дней — битва, марш, бандиты, дракон — выходил из тела, как пар.

— О боже, — простонал я, погружаясь по подбородок. — О боже мой. Это лучше секса.

Хотя откуда мне знать. В прошлой жизни мой опыт ограничивался Натальей с третьего курса, которая бросила меня через неделю, потому что я «слишком много времени провожу за компьютером». Справедливо, если честно.

С другой стороны мозаичной стены раздался плеск. Женская половина.

— Мари, не надо! — голос Лилианы. — МАРИ, ВОДА ГОРЯЧАЯ, НЕ НАДО ЕЁ...

Температура воды в моём бассейне упала на два градуса. Я это почувствовал мгновенно — из «идеально горячей» она стала «прохладной».

— МАРИ! — визг Лилианы. — ТЫ ЗАМОРОЗИЛА БАССЕЙН!

— Он был слишком горячий, — спокойный голос Мари.

— ОН БЫЛ НОРМАЛЬНЫЙ!

— Для меня — слишком горячий. Ледяные маги предпочитают температуру ниже.

— ЭТО ЛЁД! ТУТ БУКВАЛЬНО ЛЁД НА ПОВЕРХНОСТИ!

Плеск. Хруст. Звук, похожий на то, как кто-то ломает тонкий лёд руками.

— Лилиана, не драматизируй. Это просто корочка.

— КОРОЧКА?! Я ВИЖУ СВОЙ ВЫДОХ!

Мужик рядом со мной — толстый торговец, судя по золотым кольцам — посмотрел на стену, потом на меня.

— Это... ваши? — спросил он осторожно.

— К сожалению, — ответил я.

— Сочувствую.

— Спасибо.

С женской стороны послышался новый звук — шлепок, как ладонью по воде. Потом — смех Мари. Тихий, но я узнал его.

— Мари, что ты делаешь?!

— Ледяная утка.

— Что?

— Смотри. — Плеск. — Ледяная утка. Плавает.

Пауза.

— Ты... ты вылепила утку. Из льда. В бане.

— Да.

— Зачем?!

— Было скучно. — Снова плеск. — Вот ещё одна. С утятами.

Длинная тишина. Потом — голос Лилианы, уже другим тоном:

— А мне можешь?

— Что — можешь?

— Утку. Только бабочку. Ледяную бабочку.

Пауза.

— Ладно, — сказала Мари.

Тишина. Потом — тихий выдох Лилианы:

— Красиво...

Они там лепят ледяных зверушек. В бане. Одна — убийца шестого ранга, вторая — запечатала дракона в камень. И они. Лепят. Утят.

Этот мир прекрасен и ужасен одновременно.

Я закрыл глаза и позволил себе просто... быть. Без планов, без стратегий, без подсчёта ресурсов. Горячая вода (пусть чуть остывшая), пар, тишина.

Мама любила горячую воду.

Мысль пришла ниоткуда. Не из памяти Феликса — из сна. Образ: белые волосы в пару, золотые глаза, закрытые от удовольствия. Маленький Феликс, сидящий у неё на коленях в деревянной бадье. Она поливает ему голову из ковша и поёт.

Замок Пепельной Короны. На границе с Пустошью. Четыреста мечей. Комендант из людей отца.

Я приду за тобой. Обещаю.

— Эй, — голос Мари из-за стены. — Феликс. Ты там живой?

— Живой.

— Не утони. Мне будет сложно объяснить, как наследник империи утонул в бане.

— Я не наследник.

— Двенадцатый в очереди — тоже наследник. Теоретически.

— Для этого одиннадцать человек должны умереть.

— В вашей семье, — вставила Лилиана, — это скорее вопрос времени, чем вероятности.

Обожаю этих женщин. Ненавижу. Обожаю. Не могу определиться.

— О чём думаешь? — спросила Мари.

О маме. О троне. О дыре в реальности. О том, что через неделю обвалятся цены на специи и мне нужен стартовый капитал. О том, что эльф с тростью где-то там и, возможно, злится. О том, что Максимилиан собирает армию. О том, что Александра перерезает торговые пути. О том, что дракон спит в сумке Лилианы.

— О еде, — сказал я.

— Мужчины, — вздохнула Мари.

— Мне четырнадцать! Мне положено думать о еде!

— В четырнадцать я думала о мечах.

— Потому что ты ненормальная, Мари.

— Справедливо.

Я усмехнулся. И вдруг понял, что улыбаюсь. Просто так. Без причины. Сижу в бане, улыбаюсь, и две сумасшедших женщины за стеной лепят ледяных бабочек.

Это ли не счастье? Странное, кривое, с трещинами по краям — но настоящее.

После бани мы гуляли.

Да, гуляли. Принц-предатель, ледяная убийца и шпионка с зонтом — гуляли по Кассандре, как туристы. Мари даже сняла доспех, заменив его на простую тёмную одежду из гостиницы. Без брони она выглядела... иначе. Тоньше. Моложе. Мне впервые пришло в голову спросить:

— Мари, сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Двадцать два?!

— А ты думал — сколько?

— Я... не знаю. Тридцать?

Мари остановилась. Повернулась ко мне. Лицо — каменное.

— Тридцать, — повторила она.

— Ну... ты такая серьёзная, и опытная, и вообще...

— Тридцать.

— Двадцать пять? Двадцать семь? — Я отступал, чувствуя, что копаю себе могилу. — Не обязательно тридцать, я просто...

— Мне, — Мари сделала шаг вперёд, — двадцать. Два. Года.

— Двадцать два — это прекрасный возраст!

— Я знаю, что прекрасный. Это ТЫ сказал «тридцать».

Лилиана стояла в трёх шагах и беззвучно тряслась от смеха, зажимая рот обеими руками.

— Мари, ты прекрасно выглядишь для своих лет.

— ДЛЯ СВОИХ ЛЕТ?!

— ДЛЯ ЛЮБЫХ ЛЕТ! Ты прекрасно выглядишь вообще! Всегда! В любой ситуации!

Пауза. Мари моргнула. Прищурилась.

— «Прекрасно выглядишь всегда»?

— Я... да. То есть — объективно. Как факт. Без подтекста. Чисто...

— Феликс.

— Да?

— Заткнись, пока впереди.

— Хорошая идея.

Лилиана наконец сдалась и захохотала в голос. Прохожие оборачивались.

Рынок Кассандры был... ну, рынком. Но рынком в городе, где торговля — религия. Ряды тянулись на километры. Специи из южных островов — корица, шафран, что-то оранжевое и жгучее, от чего слезились глаза. Ткани из эльфийского шёлка — контрабанда, конечно, раз эльфы закрыли границы, но торговцы есть торговцы. Оружие, броня, магические артефакты (большинство — подделки, я узнавал их по игре). Книги — толстые, в кожаных переплётах, на десяти языках.

Мари остановилась у оружейной лавки. Стояла и смотрела на мечи — молча, с лицом ребёнка перед витриной кондитерской.

— Хочешь что-то? — спросил я.

— Нет. — Она оторвала взгляд. — Мой меч лучше.

— Тогда почему смотришь?

— Потому что они красивые. — Она сказала это так, как другая женщина сказала бы про платья или серьги. — Вон тот двуручник. Видишь? Северная ковка, ольмская сталь. Баланс смещён к гарде — для конного боя. Гравировка — молитва Игнару, стандартная для кузнецов второго цеха. — Она вздохнула. — Красивый.

— Ты определила всё это за десять секунд?

— За три. Остальные семь — любовалась.

Другие девушки любуются украшениями. Моя... то есть не «моя», а... в смысле... та, которая рядом... любуется двуручниками.

Я только что подумал «моя»?

Нет. Нет-нет-нет. Мне четырнадцать. Ей двадцать два. Она — мой телохранитель. Никаких «моя». Никаких.

...но она правда красиво выглядит без доспеха.

ЗАТКНИСЬ, ЛЁХА.

Лилиана тем временем исчезла. Я обнаружил её через десять минут — у книжной лавки. Она сидела на ящике, зонт прислонён к стене, и читала толстенный фолиант с таким выражением, будто мир вокруг перестал существовать.

— Что читаешь?

— «Хроники Разломов Третьей Эпохи». — Она подняла голову. — Нашла за два серебряных. Букинист не знал, что держит в руках. Это единственный сохранившийся экземпляр.

— Полезно?

— Очень. Тут описаны двенадцать случаев Разломов за последние три тысячи лет. И методы их закрытия. — Она посмотрела на меня. — Каэлис был прав. Стража Разлома — один из методов. Но не единственный.

— Какие ещё?

— Есть пять. Но четыре из них требуют артефактов, которые уничтожены. Пятый... — она прикусила губу, — ...пятый требует того, кто создал Разлом. То есть — тебя.

— Меня?

— Того, кто порвал нить. Ты — ключ. И замок.

Прекрасно. Я — и причина проблемы, и её решение. Как в той шутке: «Кто вызвал пожарных?» — «Тот же, кто поджёг».

— Позже, — сказал я. — Сегодня — выходной.

— Выходной, — Лилиана кивнула и уткнулась обратно в книгу.

К вечеру мы оказались в таверне. Не в «Серебряном Якоре» — в другой, поменьше, на набережной. «Пьяная Русалка». Название обещало. Интерьер — соответствовал: низкие потолки, масляные лампы, запах пива и жареного мяса, музыкант в углу, играющий что-то развесёлое на двухструнной штуке.

Грим уже был там. С пятью солдатами. Пили пиво и играли в кости.

— Ваше высочество! — Грим вскочил, пошатнувшись. Глаза — мутноватые. — Мы тут... э... укрепляем боевой дух.

— Вижу. — Я сел за их стол. — Продолжайте укрепление.

Мари села рядом. Заказала воду. Просто воду.

— Ты не пьёшь? — удивился Грим.

— Нет.

— Совсем?

— Алкоголь снижает контроль над криомагией. Последний раз, когда я выпила вино, — заморозила таверну. Целиком. С посетителями.

Тишина за столом. Грим медленно убрал свою кружку.

— Я тоже, пожалуй, воды, — сказал он.

Лилиана заказала вишнёвый ликёр. Пила маленькими глотками, закинув ноги на стул, зонт — у стены. Без плаща и капюшона она выглядела... яркой. Серебристые волосы, голубые глаза, синяя роза. Половина мужчин в таверне косились на неё. Вторая половина — косилась на Мари.

А на меня не косится никто. Потому что мне четырнадцать и я выгляжу на двенадцать. Какая несправедливость.

Музыкант заиграл что-то медленное. Пара у окна танцевала. Масляный свет, тёплый ветер с реки, запах жареного мяса.

— Мари, — сказал я.

— Нет.

— Я ещё не спросил.

— Ты собирался пригласить меня танцевать. Нет.

— Я НЕ собирался тебя приглашать!

— Тогда зачем позвал?

— Хотел спросить, что ты планируешь делать, когда всё это закончится.

Мари посмотрела на меня. Прищур. Оценка.

— Когда — что — закончится?

— Всё. Война. Борьба за трон. Когда я... если я... стану кем-то. Или не стану. Ты вернёшься в Стражу?

Она помолчала. Пальцы обхватили стакан с водой — на стекле мгновенно появились ледяные узоры.

— Стражи больше нет, — сказала она. — Максимилиан расформировал её на второй день после битвы. Мои люди — кто жив — разбросаны по гарнизонам. Ольгерд мёртв. Крепость — отдана его людям.

— Мне жаль.

— Не жалей. — Она отпила воды. На стакане осталась ледяная кромка в форме снежинки. — Стража была моей семьёй. Единственной, которую я знала. Но семьи... — она покрутила стакан, — ...семьи иногда заканчиваются. И ты находишь новую. Или не находишь.

Она посмотрела на Грима, который опять тянулся к пиву. На Бранда, ворчащего в углу. На Лилиану с ликёром. На меня.

— Или, — сказала она тихо, — тебя находит четырнадцатилетний идиот с золотыми глазами и планами по захвату мира. И ты думаешь: «Ну ладно. Сойдёт.»

Я не знал, что сказать. Поэтому сказал:

— Сойдёт?

— Не лови за слово, — она щёлкнула меня по лбу. Холодным пальцем. Больно.

— Ау!

— Не ойкай. Принцы не ойкают.

— Ты только что щёлкнула принца империи по лбу!

— И что ты мне сделаешь? — Она подпёрла подбородок рукой. — Казнишь? Сошлёшь? Бросишь в темницу?

— Я... выскажу тебе строгое неодобрение!

Мари фыркнула. Потом — рассмеялась. По-настоящему, открыто, запрокинув голову. Синие волосы качнулись. Глаза зажмурились.

И я подумал: вот она. Настоящая. Не Ледяное Сердце, не капитан, не убийца шестого ранга. Просто — Мари. Двадцать два года, сирота, одинокая, смешливая, с ледяными пальцами и тёплым смехом.

Запомни этот момент, Лёха. Запомни.

— Я не отступлю, — сказал я, когда она перестала смеяться.

— В смысле?

— Ни от чего. Ни от трона, ни от мамы, ни от разрыва, ни от Каэлиса, ни от Максимилиана. Ни от тебя.

Мари замерла. Стакан в руке — ледяные узоры расползлись до дна.

— «Ни от меня»?

— Ты — часть этого. Моей... — я искал слово, — ...команды. Семьи. Назови как хочешь.

Тишина. Музыкант играл. Ветер с реки. Масляный свет.

— Семьи, — повторила Мари. Тихо. Как будто пробовала слово на вкус. — Давно мне никто такого не предлагал.

— Предложение в силе.

— Я подумаю. — Она отвернулась к реке. Но я видел — в отражении окна — что она улыбается. Маленькой, кривой, осторожной улыбкой.

Лилиана, сидящая напротив, подняла бокал ликёра:

— За семью, — сказала она. — Какой бы странной она ни была.

Грим поднял кружку:

— За семью!

Бранд — со стоном — поднял свою:

— За семью. И за то, чтобы мне хватило здоровья на эту семью.

Я поднял стакан воды:

— За семью.

Мари — последней. Стакан с ледяными узорами.

— За идиотов, — сказала она. — Которые не знают, когда остановиться.

Стук стаканов. Тёплый вечер. Смех.

Пятый день в новом мире. Четыре дня назад я был студентом, играющим в компьютерную игру. Сейчас — сижу в таверне средневекового города, в теле четырнадцатилетнего принца-изгнанника, в компании ледяной девушки-сироты, загадочной наблюдательницы с бабочками, старого капитана, рыжебородого рубаки и тридцати двух солдат, которые, сами того не зная, поставили на самую безнадёжную ставку в истории этого мира.

У меня нет магии — но есть знание двухсот прохождений.

Нет армии — но есть люди, которые верят.

Нет денег — но есть план.

Нет силы — но есть Мари.

Нет ответов — но есть Лилиана.

Нет опыта — но есть Бранд.

И где-то далеко — на юге, за пустошами, в крепости с четырьмястами мечей — ждёт женщина с белыми волосами и золотыми глазами. Которая сожгла годы своей жизни, чтобы я дышал. Которая пела мне колыбельные на забытом языке. Которая назвала меня именем, которое я не могу вспомнить.

Я иду, мама.

Медленно. Криво. С пустыми карманами и золотыми глазами.

Но иду.

За окном таверны Кассандра засыпала. Фонари мерцали. Река несла отражения звёзд. На крыше, в лунном свете, сидела голубая бабочка.

А на севере — далеко, за горами, за лесами, за полями из чёрного стекла — в Игнисграде, в тронном зале, человек по имени Максимилиан сидел на чужом троне и читал донесение.

«Принц Феликс замечен в Кассандре. С ним — отряд из тридцати солдат, ледяной маг и неизвестная женщина. Действует под прикрытием наёмного отряда. Ожидает указаний.»

Максимилиан положил пергамент на стол. Помолчал. Потом — улыбнулся. Тонко, холодно, как трещина на льду.

— Маленький брат, — прошептал он. — Какой же ты живучий.

Он повернулся к тени у стены:

— Найди его. Приведи ко мне. Живым.

Тень кивнула. И исчезла.

Конец Главы Первой «Пламя, которое не гаснет»