Высокомерные горы смотрели на небольшую заснеженную деревушку, что словно Давид, бросала вызов одной из каменных высот, расположившись на одном из её склонов и смея гордо освещать дикую, холодную местность, огнями цивилизации.

Они были недовольны столь наглым поведением, поэтому всякий раз прятали солнце, изредка оставляя его подольше, чтобы поглумиться над деревней, которой его катастрофически нахватало. К почти постоянной тьме прибавлялась вьюга, пытавшаяся пробраться через высокомерные земные образования.

В деревне было немного домов: тринадцать маленьких хижин с соломенной крышей и парочка складских зданий. Среди всех этих домов выделялись сотни малогабаритных палаток, расположившихся по всему склону, словно беспорядочные детские, снежные фигуры.

Они были освещены керосиновыми лампами, находящимися внутри теплой палатки, дабы пробирающий до костей холод не затушил и без того редкий источник света. Лампа заботливо освещала убранство палатки, показывая сидящих, лежащих и играющих в карты людей.

Палатки стояли небольшими группками, расположившись вокруг гигантских, обугленных шалашей, ранее обогревавших небольшую область вокруг, но из-за сильного ветра, затушившего их раньше времени, они представляли из себя обычные подгоревшие строения, уже начавшие покрываться морозный коркой.

Тут тряпичная ткань одной из палаток, служившая входом, открылась, выпуская бородатого мужчину, что, не торопясь пошел в сторону одного из обрывов, слабо переминаясь с ноги на ногу, то и дело противостоя сильному порыву ветра, который постоянно норовит сорвать с него шапку.

На голове была папаха*, а тело защищала, от вездесущего мороза, солдатская шинель, в комплекте с валенками и варежками, что в любой момент могли быть откинуты, показывая незащищённые пальцы. На плече висело ружьё с кремниевым замком, который вряд ли сработает при таком холоде.

Чем ближе подходил солдат, тем яснее становилось видно край обрыва, внушающий некую инстинктивную опаску. Он был огорожен каменным забором, основной компонент которого удерживала вместе простая грязь, что успела заледенеть, став прочнее цемента.

Возле забора сидел, укутанный во множество слоев тёплой ткани, человек, а рядом с ним стояло, облокотившись на забор и уперевшись прикладом в снег такое же кремниевое ружьё, что было у каждого солдата, находившегося в этом ледяном аду.

Из-под слоя ткани выглядывала голова, поверх которой был кивер*, что прочно крепился с головой посредством шарфа. Тот обводил головной убор сверху и плотно оборачивался вокруг нижней половины лица человека, оставляя открытыми только глаза.

Когда мужчина приблизился к краю, то встал перед человеком, смиренно сидевшим на морозной земле и покрытый некоторым количеством снега, что говорил о недавней активности сидящего. Бородатый показал обеспокоенное лицо и стал трясти солдата, который, казалось, уснул.

— Эй! Вставай! тебе нельзя спать на морозе! — кричал одетый в папаху на слоёный пирог.

— А? Эм… Я не спал, просто думал, зачем нам эта гора? — ответила молодым, мужским голосом куча тряпок.

— Эх… Фух, я уж испугался, что ты того… покойник и будешь тут как декорация, до следующей оттепели, — сказал бородач и подошёл к забору, дабы облокотиться на него.

— По поводу твоего вопроса… Честно говоря, я тут слыхивал, что мы стережём какую-то чертовщину способную погубить любое… способное думать существо, — сказал более жутким голосом бородач, демонстрируя улыбку.

— Именно поэтому у нас есть гном, что кует нам это старьё? — кивнула гора ткани в сторону примёрзшего к забору мушкета.

— Ты сам будешь его отдирать, — произнёс бородач и перевесил ружье на другое плечо. — Я не знаю что-то точное по поводу Виктора: говорят, он сам вызвался здесь работать. Мол как-то его жена сошла с ума и попыталась порешить своих детей. Думаю, тебе не нужно говорить, как он отреагировал на это… Хотя всё же скажу. Он прибил свою жену челюстью гиганта.

— Чур меня, чур, — поёрзал человек в кивере стряхивая с того небольшую кучку снега.

— А после смерти, её кровь слилась в слова, но какие я не знаю. Кстати, оно хоть и старьё, но зато какое! — радостно сказал бородач, снова сменив плечо.

— И чем оно интересно?

— А тебе разве не говорили?

— Нет, я даже из него ни разу не стрелял, хотя раньше, у нас в роте, регулярно стрельбы проходили. Эх… моя двухлинейка.

— Что ещё за двухлинейка?

— Давай обмен: ты мне про ружьё, а я тебе про двухлинейку?

Бородач растерялся от странного предложения, что даже случайно оттолкнулся от забора, приняв полностью вертикальное положение. Задаваясь вопросом, как этот новичок ещё не разузнал о свойствах винтовки, начал ходить вокруг того полукругами, как волк перед добычей, а после ответил:

— Ладно, тогда слушай. Это ружье беззвучно! Оно стреляет полностью без грома и тому подобных звуков, только удар кремния и пуля полетела… Хотя даже не пуля, а вообще что угодно.

— Ты уверен, что он стреляет, а не просто щелкает кремнием?

— Уверен, — сказал бородач и ударив прикладом по куску замороженной грязи, скреплявшей забор, отколол от неё кусочек, а после, сняв ружьё с плеча, затолкал в его ствол этот кусочек, предварительно засыпав порох.

Когда все приготовления были соблюдены, он упёр приклад в плечо и нажал на спусковой крючок. Кремень ударил и из ствола повалил белый дым, перед которым вылетел тот самый кусочек земли, смачно влетевший в камень, укрепляющий забор и выбив его оттуда, отправил породу на дно обрыва. То что во время выстрела не было грома, только щелчок высекающий искру и треск камня, которому не повезло словить в себя снаряд, подтверждало слова о ружье.

— И зачем эта особенность? — произнесла голова, уже укрытая приличных размеров снежным слоем. — Хотя погоди, я перефразирую. Чем это нам поможет в остановке тех, кто захочет сюда проникнуть?

В ответ бородач указал на гору и собирался рассказать про лавины, но из его рта вырвался слабый хрип, который он никак не ожидал услышать. Задаваясь вопросом, что это было, он почувствовал, что его челюсти стало неестественно тепло, а рот наполнил вкус железа, который был ему до боли знаком.

Шокированный, он взглянул на собеседника и увидел тонкий механический усик, торчащий из ткани. Этот усик вел к его ногам и проходил ровно под ними. К сожалению, возможность рассмотреть, что делал усик под его ногами, мешала рука, торчащая из его груди, что была устлана различными чёрными трубками и светящимися огоньками, пальцы которой напоминали маленькие лезвия мечей.

Он было хотел попытаться вытолкнуть её из своей груди, но она и сама, без чьей-либо помощи, покинула его грудную клетку, оставляя дыру, через которую начали вываливаться куски поврежденных органов, окрашивая свежевыпавший снег в кровавые оттенки.

Не в силах больше стоять, он рухнул в снег, что показался для него мягкой кроватью. Хватаясь за последние крохи разума, бородач повернулся к своему убийце, но не успев даже взглянуть на того получил пинок в лицо, который развернул его голову на сто восемьдесят градусов свернув шею.

В уходящем сознании мужчина увидел своего собеседника. Его тело лежало на снегу, полностью в застывшей крови. Рядом отползал усик, сопровождаемый взглядом хладного трупа, смотревшего на него со всей серьёзностью и внимательностью и некоторой нотой задумчивости.

——————————

Папаха — мужской меховой головной убор, распространённый у многих народов и народностей в мире, элемент военной формы одежды.

Кивер — Военный головной убор, был распространён в большинстве европейских армий в начале и середине XIX столетия.