Манчестер — уродливый, дождливый город. Грязные улицы, которые словно поглощают всё живое, отдают серым холодом. Люди такие же, как и город — серые, мёртвые. Они устали от жизни, как британцы в общем, не нуждаются в эмоциях. Эти джентльмены в старых костюмах и потрепанных шляпах думают, что они аристократы, что их серость — это благородство, что нет в мире ничего прекраснее чёрного чая и пива, как будто весь смысл их существования в этих двух напитках.

Но среди этого города, изобилующего тьмой и тоской, есть места, где серость пытается скрыться за яркими огнями и алкоголем. «Тич-Тиль» — грязный, подземный ночной клуб, куда стекаются люди, словно крысы в канализацию. Старые, липкие столики, дешёвое пиво и слабый свет, тускло освещающий уродливые, потные лица. Они тесно прижаты друг к другу в маленькой танцевальной зоне, шевелясь так, будто это последний отчаянный танец перед смертью.

И среди них стоит он. Высокий, мёртвенно-бледный диджей. Его лицо, словно вырезанное из куска льда, безжизненно и пусто. Альбинос, его белые волосы и красные глаза выделяются даже в этом городе, пропитанном серостью. Зеленый свитер обтягивает его худое, почти измождённое тело. Он словно воплощение смерти, от которого исходит холод и тоска. Это диджей, который должен был бы оживить эту толпу, заставить их двигаться, почувствовать хоть что-то. Но он лишь ставит старые, изношенные мелодии, без всякого энтузиазма. Его руки механически крутят пластинки, как если бы это была последняя работа в жизни.

Его лицо. О, это лицо! Оно могло бы быть красивым, но угрюмая маска смерти делает его ужасно уродливым. Его глаза, такие же мёртвые, как и этот город, с презрением глядят на каждого, кто пытается танцевать, кто отчаянно пытается забыться хоть на несколько часов.

И вдруг, на пару мгновений, всё изменилось. Музыка, которой диджей управлял, словно чёрным магом, начала разрушаться. Ритм, мелодия — всё стало хаотичным. Без гармония. Причина этого — мелкий, но яростный тремор в его руках. Эти секунды, всего две-три, растянулись в вечность. Толпа замерла. Атмосфера, построенная из грязного света, битов и танцующих тел, рухнула. Всё остановилось. Но диджей попытался всё вернуть. Он судорожно крутил пластинки, старался вернуть порядок в хаос, словно ожесточённый дирижёр, но внутри него уже бушевал другой хаос — глубинный, древний и ненасытный.

— Я устал от этой жизни. — Голос в его голове звучал как эхо проклятия, его собственное сознание разъедало его изнутри. — И снова, и снова этот чёртов голод. Сколько же можно? Сколько можно пить эту чертову кровь?

Он чувствовал, как его тело предавало его. Бессмертное, но слабое. Кровь, сладкая и манящая, которой он утолял свою жажду столетиями, больше не приносила удовлетворения. Она была как яд, который с каждым глотком убивает его душу, но не тело.

— Да, она вкусная. Она слишком вкусная, проклятая сладость, которая льётся по горлу, как густой сироп. Но сколько же можно? Я выпил столько крови, что ею можно было бы заполнить пару олимпийских бассейнов. И что дальше?

Его пальцы дрожали. Он пытался сфокусироваться на музыке, но его сознание вновь уходило в тьму. Тьму, из которой не было выхода. Это чертово бессмертие стало его клеткой. Это проклятая участь вампира — жить вечно, но гнить изнутри.

И снова, этот вечный цикл. Нужно найти еду, думал он с отвращением. Еда, еда, жизнь ради еды. Какая же жалкая участь. Тысячелетия за его плечами, он видел всё. Он помнил Аттилу — хищного варвара, рвущего мир на части, был свидетелем Норийской резни, смотрел, как Наполеон возводил свою империю, видел, как в Германии варили Фанту по приказу Гитлера, слышал пафосные речи о великом Третьем рейхе. Но что это всё значило для него? Бесполезное прошлое. Сколь велики были эти моменты, всё равно его участь оставалась неизменной: как животное, прячущиеся в тени, он пил кровь, словно обездоленный хищник, глотающий чужую жизнь, чтобы сохранить свою.

— Я делал то же самое в любой эпохе, — прошептал он себе под нос, пальцы продолжая лениво двигать пластинки. — В каких-то грязных уголках, среди отбросов общества, пил кровь, чтобы они не сочли меня чудовищем. Жить ради их идей? Ради их тщетной любви? Да мне плевать. Пусть все ненавидят. Это всё, что они могут предложить.

Толпа перед ним казалась скопищем сосудов. Мясо. Бесконечный пир для чудовища, которое он скрывал под своей мрачной маской диджея. Бледные лица, размытые от страха или похоти, не привлекали его внимания. Просто еда, просто очередные жертвы. Но вдруг его взгляд остановился.

Она. Её тонкая фигура выделялась в зале, как алый цветок среди увядающей серой листвы. Молодая, лет двадцать два, не больше. Кожа белая, как фарфор, волосы светлые, кудрявые, струились по её плечам. Глаза — синие, будто глубины океана, в которых он мог бы утонуть, если бы ещё имел душу. Её платье, ярко-красное, слишком красивое для этого грязного места, обтягивало её тело, открывая вид на прекрасные бедра и изящную талию. Диджей смотрел на неё с чистым, нечеловеческим вожделением. Не как мужчина, жаждущий женщину, но как вампир, смотрящий на еду.

Этот голод снова поднялся внутри него, как затухающая угроза.

Диджей, не теряя времени, поставил простую, унылую мелодию из арсенала какого-то лириста, чтобы не утруждать себя работой. Музыка медленно текла по залу, как вялое течение реки, в которой не хотелось бы тонуть. Он сошёл со сцены, словно чудовище, решившее спуститься к своим жертвам, и направился к девушке. В его движениях была странная грация, присущая хищнику, который знает, что его добыча никуда не убежит.

Он возвышался над ней, как гора над долиной. Его фигура — худая, но мощная — полностью заслоняла её от взглядов окружающих. Если бы кто-то посмотрел со стороны, то мог бы подумать, что это не человек, а что-то древнее и опасное приблизилось к ней. Ростом он был около двух метров — тень, поглощающая свет. Она, маленькая и изящная, едва достигала ему до плеча, её хрупкость подчёркивала их абсолютную несоразмерность. Её худое, стройное тело сливалось с алым цветом платья, но для него это было неважно. Все его мысли были направлены на её шею — тонкую, нежную, с кожей, под которой протекала тёплая, сладкая, пульсирующая кровь.

Он почувствовал, как его клыки слегка удлинились в предвкушении, и машинально облизал губы, скрывая остроту зубов, чтобы никто не заметил его истинной природы. Его голос, холодный и безжизненный, разорвал тишину:

— Ну как тeбе, музыка в этом чёртовом месте? — спросил он, не отводя взгляда от её шеи.

Девушка резко и неестественно сделала два шага назад, закрывая лицо руками, как будто пытаясь спрятаться от взгляда диджея. Её губы еле шевелились, и она тихо прошептала:

— На меня обратили внимание… На меня обратили внимание…

Эти слова повторялись с болезненной мольбой, словно она говорила их не для него, а для самой себя, как мантру, которая должна была спасти её от чего-то неизвестного. Для человека в таком сексуальном, элегантном платье это было странное, нелепое поведение. В её движениях не было ни капли утончённой скромности, которую можно было бы ожидать от женщины в таком виде. Диджей, опытный хищник, который пережил века и увидел слишком многое, сразу понял её истинную природу.

Она не могла быть нежной и скромной. Кто приходит в такие грязные и дешёвые клубы в подобном наряде, чтобы прятаться от внимания? Нет, эта женщина была маской, скрывающей другое — возможно, такую же хищницу, как и он. Он видел в ней не просто красивую жертву, но существо, которое искало богатого, сильного покровителя, готового дать ей то, чего она жаждала. Но здесь, среди этого убогого зала, заполненного грязными столами и бесконечными кружками пива, её игра казалась слишком откровенной.

Диджей сделал ещё шаг вперёд. Он не терпел игр, особенно когда они касались его голода. Его тень, массивная и угрожающая, почти полностью закрыла девушку, загнав её в угол между стеной и его высоким телом.

— Ты не ответила на мой вопрос, — его голос был низким, холодным, словно он просто требовал очередную порцию крови, не терпя промедлений.

Девушка оказалась в ловушке. Вокруг только столики, а люди, погружённые в свои кружки пива, сидели, не обращая внимания на происходящее. Они были простыми зеваками, для которых главное — закрыть свою пасть глотком дешёвого алкоголя. Им было всё равно. Музыка, люди, этот клуб — всё теряло значение в свете их безразличия.

Девушка покраснела до кончиков ушей, её дыхание стало прерывистым. Она медленно присела на корточки, пряча лицо в ладонях, закрывая глаза, будто стараясь исчезнуть. Она больше не могла вынести его взгляда. Что-то внутри неё пробудилось. Этот страх — не страх перед мужчиной, но страх перед чем-то необъяснимым. Её инстинкты кричали, что этот человек перед ней не был просто человеком. Это был животный страх, возникший перед неведомым чудовищем, которого она не могла понять, но чувствовала каждой клеткой своего тела.