В предыдущих сериях:

Я, Арараги Коёми, отправился в путешествие во времени вместе со своей напарницей-вампиром, Ошино Шинобу, и в ходе этого путешествия нам не удалось изменить ход истории, после чего мы удручённо вернулись в современность. Конец.

Если вам нужны подробности, я бы порекомендовал вам обратиться к Kabukimonogatari, позапрошлому тому, но на самом деле это не обязательно. «Я бы порекомендовал», но на самом деле не буду этого делать. Честно говоря, я не хочу, чтобы вы читали эту историю неудачи. Вы же не думаете, что мне нравится выставлять свои недостатки напоказ?

Но я зайду ещё дальше и скажу, что за нашим путешествием во времени стояла и другая причина, а именно попытка оживить Хачикудзи Маёй, мою подругу, что умерла одиннадцать лет назад и с тех самых пор скитается по городу. Ради защиты своей чести, я бы хотел сказать (кратко), что пытался предотвратить её гибель в дорожной аварии в довольно юном возрасте десяти лет — однако, когда я, побеждённый и разочарованный, вернулся и спросил её об этом…

«Я бы не сказала, что особо хочу возвращаться к жизни. Это как-то бессмысленно и корыстно, Арараги-сан, ке-хе!»

Вот что она ответила (хотя, на самом деле она этого не говорила), так что моё грандиозное летнее путешествие, на которое я потратил последний день своих драгоценных летних каникул (технически, это был день церемонии начала второго триместра) было совершенно лишено всякого смысла. Так зачем же ты потратил на это целый том? Ты совсем тупой что ли? Лучше бы ты умер. Ах да, ты же бессмертный полувампир, так что даже на это не способен, безнадёжный болван.

Так что, не читайте «Кабуки», ладно?

Пообещайте мне, что не станете этого делать!

Это не какой-то пустяк!

…Но, как бы то ни было, я волочился домой вместе с этой проблемной девчонкой-призраком, или просто с проблемной девчонкой, известной как Хачикудзи Маёй.

Когда я, не сумев изменить историю с помощью путешествия во времени, вернулся в настоящее, церемония уже началась (точное время — час дня, двадцать первое августа, понедельник). Внутри я уже ощущал волнение — смотрите сами: я прогулял первый же день нового триместра, так и не приступив к выполнению летнего домашнего задания. Сендзёгахара и Ханекава наверняка убьют меня. По два раза каждая. Жду не дождусь (ура) — но, несмотря на всё это мне нужно было вернуть Хачикудзи её рюкзак.

Что же касается подробностей этого случая, то они не стоят того, чтобы их обсуждать, к тому же, для того, кто только что успел смотаться в прошлое, в будущее и ещё не пойми куда, «бессмысленно» потратив уйму времени, как выразилась Хачикудзи (хотя, на самом деле она этого не говорила), это новость кажется сильно устаревшей, однако, если следовать хронологии, девочка-призрак Маёй пришла поиграть ко мне в комнату и забыла там свой рюкзак только вчера, двадцатого августа.

Где бы вы могли узнать подробности? Э-э, BAKEMONOGATARI Anime Complete Guidebook, если я не ошибаюсь.[1]

Возможно, там есть небольшой отрывок, посвящённый этому эпизоду… но подождите, это значит, что это произошло в аниме-адаптации, так что для нас это событие должно относиться к параллельному миру?

Параллельный мир.

Какой мерзкий термин…

Ну, в любом случае, полагаю, эта книга больше не продаётся… Боже, мир аниме так жесток.

Она оказалась очень популярна, так что все копии разобрали в мгновение ока.

Можно сказать, что такой высокий спрос в целом полезен для всей индустрии… впрочем, неважно.

Пока я суетился, пытаясь изменить прошлое, Хачикудзи бродила по улицам, надеясь забрать свой рюкзак из моего дома.

Если она собиралась бродить почти полдня в поисках меня, то с тем же успехом могла просто подождать меня у моего дома примерно в то время, когда я обычно возвращаюсь со школы, но когда я задал ей этот вопрос…

«Я не хочу, чтобы ты шарился в моём рюкзаке! Ладно ещё просто посмотришь, но меня тошнит от одной мысли, что ты будешь делать всякое разное с тканью! Что? Ты бы никогда такого не сделал? Это правда, наверное, ты бы не стал. Но тот факт, что у тебя было на это время, уже непростителен!»

Таков был её ответ.

Она мне вообще не доверяла.

На самом деле, она просто меня ненавидела.

Конечно, когда девушка столь нежного возраста относится к тебе как к чуме, это может быть редким и желанным опытом, так что я был вовсе не против поучаствовать во всём этом, но в любом случае Хачикудзи нужно было забрать своё рюкзак.

Поэтому, пока она шла рядом со мной, я толкал свой велосипед от храма Китасирахэби, где и произошло искривление времени, направляясь домой.

— Не могу не заметить, Хачикудзи, что без рюкзака ты выглядишь как совершенно другой персонаж.

— Как грубо с твоей стороны, Арараги-сан. Этих хвостиков должно быть более чем достаточно, чтобы понять, кто я.

— Хвостики, значит. Но сами по себе они тебя не определяют… Я слышал, что хорошо продуманный персонаж должен иметь такой дизайн, чтобы его можно было узнать только по силуэту.

— Это очень устаревший образ мышления… Я считаю, что мы уже вступили в ту эпоху, когда такие шаблоны, как персонажи, узнаваемые по силуэту, и истории, требующие традиционную драматическую структуру повествования, более не актуальны.

— Я смотрю, ты всё так же скептически относишься с сложившимся системам ценностей…

— Я считаю, что качество дизайна персонажа определяется не силуэтом, а тем, будет ли он узнаваем, если его нарисует человек без художественного таланта. Например, как Гоку или Пикачу. Их может нарисовать ребёнок, и ты бы всё равно их узнал, верно?

— Верно подмечено.

— Хотя без рюкзака я больше похожа на слизняка, чем на улитку.

— Так говорил Ошино или Ханекава, я забыл… Но да, улитки и слизни — это, по сути, одно и то же. Слизни — это улитки, чьи раковины исчезли в ходе эволюции, или как-то так…

— Но это странно, если панцири у моллюсков в ходе эволюции исчезают, то что-то всё равно должно остаться — как крылья у птиц, которые не летают. Или, говоря человеческим языком, разве это не то же самое, что сказать: «Я тут потерял все свои кости, но я жив-здоров, всё в порядке»?

— Хмм, если считать панцирь экзоскелетом, то да, но разве с точки зрения своей роли он не похож больше на кожу? Я как-то не уверен, что человек может выжить без неё.

— Да, трудно сказать наверняка. Но зато ты доказал, что можешь лишиться всех костей и выжить, Арараги-сан…

— Верно, как бесхребетный цыплёнок, я доказал… ничего подобного!

— Поскольку мы все знаем о крабе-отшельнике, нам кажется, что раковину улитки тоже можно безболезненно удалить. Но если ты так сделаешь, улитка умрёт. Похоже, в раковине находится что-то действительно важное.

— Как и в твоём рюкзаке.

— Нет, в нём нет ничего такого важного… Само его отсутствие меня никак не заботит, просто меня бесит сама ситуация, в которой ты имеешь возможность трогать мои вещи, Арараги-сан.

— …

— Это история о том, как Хачикудзи Маёй стала Слизнякудзи Маёй… Подожди, или я уже так когда-то шутила?

— Не могу сказать наверняка, потому что меня там не было, но разве ты не шутила так в аудиокомментариях к аниме?

— Боже мой. Я шучу поддержанные шутки, какой кошмар.

— Я думаю, что во вторичном использовании нет ничего такого, если речь идёт о разных медиа… И вообще это было в параллельном мире. Тебе, наверное, стоит в дальнейшем избегать этой шутки, чтобы люди не начали ассоциировать тебя со слизняком…

— Мой образ основан на улитке. Невелика разница. Мне так завидно, что Ханекаве досталась кошка.

— Ага.

— То же относится и к твоему демону.

— …Ага.

— Что-то не так?

— Нет, ну… Дети же любят улиток? А слизни им противны… Наличие раковины имеет большое значение.

— Насколько я знаю, в наше время это уже не так. К тому же, у улиток полно паразитов.

— Паразитов?

— В моем случае это ты, Арараги-сан.

— Понятно, в твоём случае это я… подожди, кого ты сейчас назвала паразитом?!

— Ты сегодня то и дело отыгрываешь второй номер. Лично мне кажется, что такого рода паразитные шутки не очень уместны в печатном виде.

— Я кстати уже слышал об этом раньше. Как там звался тот улиточный паразит… Такой страшный тип, который захватывает мозг… лейкохлоридий!

— Лейкохлолидий? Да, очень похоже на тебя.

— Боже. Я что, сделал идеальную подачу, чтобы ты могла съязвить в ответ?

— Именно так, Арараги-сан. Если постараться, то можно расслышать даже как «лейпошлолидий». Какой мерзкий паразит.

— Какой ужас. Хотя нет, зачем вообще ради такого стараться?

— А может обсудим, как сделать так, чтобы «дий» тоже звучало забавно?

— Я не стану помогать тебе придумывать обидные прозвища, которыми ты станешь меня называть… Но ведь лейкохлоридий — это действительно очень страшный паразит, не так ли? От одной только мысли о том, что он делает, мурашки по коже. Он присасывается к улитке и заставляет её переместиться туда, где птице будет проще её съесть. Он даже видоизменяет её глаза, чтобы она была более заметной… Ты, конечно, имеешь право считать меня никчёмным человеком, но я бы не хотел, чтобы ты причисляла меня к подобным тварям.

— Я же просто шучу.

— Я знаю, но всё же.

Мы с Хачикудзи болтали по пути, пока не добрались до дома семьи Арараги, или, другими словами, до моего дома. Когда мы начинаем болтать, то можем продолжать бесконечно, и это никогда ни к чему значительному нас не приводит — этот случай, возможно, можно считать исключением.

Знаете, если так подумать.

Разговоры об эволюции, рудиментах и прочих нюансах улиток и слизней, а также о паразите под названием «лейкохлоридий», возможно, ироничным образом предвещали дальнейшие события этой истории — но на самом деле, если считать этот разговор вещим, то это будет всего лишь пример так называемого эффекта Барнума. Вы можете сказать о событии что-угодно постфактум.

«Если так подумать».

С учётом того, как человечество регулярно обманывается такими удобными и убедительными формулировками, моя точка зрения и вовсе звучит как откровенное заблуждение — люди не способны мыслить о вещах иначе как постфактум, а даже если это не так, я всё равно считаю, что человечеству стоит больше думать о будущем.

Я должен был очень хорошо это усвоить.

После моего путешествия во времени.

— Хорошо, Хачикудзи. Заходи.

— Хаа?

Я непринуждённо попытался пригласить её войти, но на её лице было написано: «Что он, чёрт возьми, сейчас сказал?»

— Арараги-сан, я зайду в твой дом только на твои поминки.

— Хоть мне и больно от твоего оскорбительного заявления, но какая-то часть меня чувствует себя счастливой, что ты придёшь на мои поминки…

— За то короткое время, что прошло с нашей последней встречи, ты стал на удивление позитивным человеком.

— Ну, я пережил несколько невероятных жизненных ситуаций…

— В любом случае, в твой дом я не зайду. Пока ты жив, я не переступлю пород дома Арараги… Вчерашний случай был последним, хотя, честно говоря, разве это не было похоже на похищение?

— Похищение? Ой, не надо настолько сгущать краски.

— Но это правда. Не думай, что можешь говорить всё, что вздумается только потому, что оригинал истории больше нельзя найти в продаже.

— Я не отрицаю того, что произошло. Я просто прошу не сгущать краски.

— Как эгоистично… Ну да ладно, — сказала Хачикудзи, а в её глазах мелькнула настороженность. В них не было ни капли доверия. Они были воплощением подозрения.

У меня аж мурашки по телу от такого взгляда.

— Арараги-сан, я ещё не утратила свою девичью осторожность до такой степени, чтобы войти в твой дом, когда в нём нет ни твоих родителей, ни сестёр.

— Да прекрати, тебе же десять лет.

— Будь я жива, мне бы исполнился двадцать один год.

— Ну вот, теперь ты вообще убила всё веселье.

— Не позволяй моему реальному возрасту вгонять себя в депрессию.

— Раньше ты не решалась разбивать мои фантазии подобными репликами. Так почему же ты вдруг решила так со мной поступить?

— Ну, знаешь, после того как правительство Токио ввело в действие эти постановления о защите молодёжи, всё стало гораздо строже. Девушка обязана заранее подтвердить, что ей больше восемнадцати и всё легально, иначе о нас могут пойти нехорошие слухи.

— Легально… Разве этот закон учитывает твой реальный возраст?

— А разве нет? Я не знаю, я всего лишь ребёнок!

— Определись уже! Взрослая ты или ребёнок?

— Юридически я взрослая, физически — ребёнок.

— Не то чтобы у тебя вообще было физическое тело…

— Ну а если серьёзно, то не имеет значение, существует ли это постановление. Цензура существовала в мире аниме и манги задолго до его принятия. Все говорят, что она неизбежно будет препятствовать творческой свободе, но на самом деле это уже давно так. Только жалкий человек будет жаловаться на то, что его деятельность регулируют, когда он и так находится в подчинении у людей, которые ему платят.

— Ты когда становишься такой серьёзной, предупреждай что ли…

— Уж мы-то, по крайней мере, должны несмотря ни на что оставаться свободными! Меня зовут Хачикудзи Маёй, мне десять лет! Я сейчас покажу вам свои трусики!

— Слишком свободно!

— О, но я просто показывала трусики, разве нет? Я слышала, что этот закон не затронет Шизуку из «Дораэмона».

— Ну, я сомневаюсь, что они смогут как-то регулировать «Дораэмона».

И вообще, почему ты называешь Шизуку по имени? Ты что, важная шишка?

— Ну да, — согласилась Хачикудзи. — «Дораэмон» — это что-то вроде национальной манги… Если её испортить, то можно настроить против себя международное общественное мнение. И всё же, позволю себе заметить, что «Дораэмон» слегка эротичен.

— Никаких странных прочтений этого исторического шедевра!

Однако, конечно, все секретные инструменты Дораэмона соответствуют человеческим желаниям, и ими с лёгкостью можно злоупотреблять днями напролёт…

— Лично я считаю, Арараги-сан, что из пяти младшеклассников четверо осознали свою сексуальную ориентацию именно благодаря «Дораэмону». Как долго Агентство по делам культуры будет закрывать глаза на такое положение дел?

— Даже интересно узнать историю пятого…

— Вакамэ из «Садзаэ-сан».

— …

Наш разговор дал мне много пищи для размышлений о наследии, как позитивном, так и негативном, всенародно признанной манги. А ещё кажется, что каждый пятый младшеклассник немного странноват.

Подождите, это же наверняка ложь.

Хватит выдумывать.

— В таком случае… подожди здесь немного. Я сбегаю за твоим рюкзаком.

— У тебя десять секунд. Бегом!

— Вот это высокомерие!

И когда я успел стать мальчиком на побегушках у десятилетней девочки?

Нет, двадцатиоднолетней девушки?

В любом случае, от подобного бросает в дрожь.

Хотя, поскольку одиннадцать лет, проведённых в образе призрака, не имели никакого «накопительного» эффекта, Хачикудзи никогда не исполнится двадцать один год…

Это ещё одна вещь, которую я понял за время своего путешествия.

Исторический факт.

Оставив Хачикудзи ждать у наших недавно отстроенных ворот, я вошёл в дом и поднялся в свою комнату, чтобы забрать её рюкзак.

В порыве озорства мне захотелось выкинуть всё содержимое из её рюкзака и наполнить его камнями, но камней в моей комнате, само собой, не оказалось, и я отказался от этой затеи.

Клянусь всеми богами, я в самом деле не трогал её рюкзак после того, как Хачикудзи оставила его накануне в моей комнате.

Может, я и мерзкий паразит, но я достаточно законопослушен, чтобы не запускать свои руки в личные вещи девушки.

Я рыцарь.

Джентльмен.

Не желая заставлять Хачикудзи ждать слишком долго, я закинул на плечи её рюкзак и направился обратно наружу, не останавливаясь, чтобы присесть или выпить чашечку кофе.

— Ааа! Эй, не трогай мою собственность!

— Ты просишь невозможного…

— Фу, теперь придётся отнести его в химчистку.

— Эм… Не слишком ли сильно ты меня сегодня ненавидишь?

— Он мне больше не нужен. Можешь его выкинуть.

— Разве мы не пришли к выводу, что без него ты превратишься в Слизнякудзи Маёй?

— То, как ты заставляешь меня его взять, ужас как пугает. Ты ведь поставил жучок, не так ли? Ууу, какой подлец.

— Почему ты настолько подозрительна в отношении меня… Боже мой, просто прочти «Кабуки». Это докажет мою невиновность.

— Я не стану покупать такую дорогую книгу.

— Не называй её дорогой…

— Тысяча триста иен?! Да если бы у меня была такая сумма, я бы могла купить столько книг в мягкой обложке по шестьсот иен!

— Две. И лучше назови её не дорогой, а увесистой. Это будет по крайней мере справедливо, учитывая количество страниц.

И вообще, что за бред? К чему такая негативная реклама, если её имя в названии рассказа?

— Конечно, — сказала она, — фиксированные розничные цены на книги в Японии могут вскоре уйти в историю. Существующая система перепродаж, похоже, достигает своего предела, и мы всё ближе подходим к эпохе электронных книг. Я даже не знаю, то ли это чёрный корабль,[2] то ли спасательная шлюпка, то ли каперское судно.

— Электронные книги, говоришь? Знаешь, а они на удивление удобны для чтения манги. На них поразительно хорошо смотрится чёрный цвет.

— Да, это правда. В журналах чернила порой бывают слишком блеклыми. Возможно, чем красивей рисунок, тем больше хочется увидеть его в цифровом формате.

— Если что и можно назвать проблемой такого формата, так это двухстраничные развороты. На экране телефона можно отобразить только одну страницу, но сила манги в том, что размер фрейма может быть любым… В любом случае, в конце концов, мы сможем к этому привыкнуть.

— А ведь ещё лет двадцать назад компоновка фреймов была невероятно простой. Например, четыре горизонтальных фрейма в ряд. Искусство вообще было более простым. Возможно, уже сейчас мы переживаем ренессанс во многих аспектах.

— Называя это ренессансом, мы подразумеваем, что извлекли уроки из прошлого…

Возможно, к макетам фреймов это тоже относится… И всё же, хоть я сам и поднял этот вопрос, я не слишком сведущ в этой теме. Как экраны мобильных телефонов справляются со сложными фреймами, которые обычно встречаются в сёдзё-манге?

Может быть, развороты — это меньшая из наших проблем…

— А ещё всё больше манги публикуется в интернете, — отметила Хачикудзи.

— Верно, в онлайн-журналах. В этом смысле двери манга-индустрии открылись для новичков. Не говоря уже о новых печатных журналах, которые продолжают появляться, — правда, мы закроем глаза на то, что существующие журналы закрываются — простите, «уходят в хиатус» — один за другим. — В свете этих событий профессия мангаки на самом деле может оказаться на удивление стабильным видом деятельности. В настоящее время существует так много длинных сериалов, без работы точно не останешься.

— Ужасно оптимистичная точка зрения… Но, как ты и говорил о фреймах и о том, что сильная сторона манги в изменении размеров кадра, я бы выделила ещё одну сильную сторону — это возможность продолжать одну и ту же историю до тех пор, пока это позволяют читательские рейтинги и выносливость автора.

— Ну, в культурном плане романы немного отличаются.

Думаю, дело в разных форматах выпуска.

Для манги основополагающую роль играет сериализация в журналах, в то время как романы выходят целыми книгами. По сути, романы можно сравнить с ваншотами из мира манги. Романы очень дискретны, нравится вам это или нет.

— Не забывай ещё о таких циклах романов, которые неоднократно делали вид, что сериал закончился, но каждый раз возвращались к жизни, как зомби, и продолжают тянуться до бесконечности!

— Прекрати, — взмолился я. — Хватит мазохизма.

— За исключением уже сказанного, я думаю, что электронные книги очень быстро получат широкое распространение, как только будет решён вопрос с ценами. Надеюсь, цена будет такой, чтобы никто не умер с голоду!

— Голод… В условиях нынешнего кризиса кажется, что легче сказать, чем сделать.

— Учитывая, что электронные книги требуют дополнительных трудов по переводу в удобный цифровой вид, читатели могут за них заплатить и побольше, чем за бумажную книгу.

— Откуда такое надменное отношение к покупателю?

Какая самовлюблённая бизнесвумен.[3]

— Просто нужно добавить больше дополнительной стоимости. Например, функция поиска, или быстрой ссылки на предысторию, или возможность быстро просмотреть описание персонажа, или сэйю, которые будут озвучивать реплики персонажей.

— И всё это звучит довольно далеко от нашего представления о книге…

Я почувствовал, что отстал от жизни.

А я только учусь в старшей школе.

И всё-таки, это не та вещь, которую можно с лёгкостью принять, не получив, так сказать, элитного образования с самого детства. Я даже с мобильным телефоном чувствую себя не очень комфортно, потому что до старшей школы у меня его не было.

Текстовые сообщения? Они даже сейчас вызывают у меня лёгкую панику.

— Всё в порядке, Арараги-сан, разве не прекрасно, что мы живём во времена зарождения новой культуры и осознаём этот факт?

— Даже не знаю. Я бы предпочёл наслаждаться этой культурой уже после того, как она станет обыденностью.

Кроме того, не призраку рассказывать мне о прелести «жизни». Впрочем, вряд ли полувампир сможет сказать лучше.

— Я завидую тем, кто застал времена зарождения мобильных телефонов, — произнесла Хачикудзи. — Они могли сочинять свои собственные рингтоны из встроенных аккордов!

— Неужели здесь есть чему завидовать?

— Теперь рингтон можно скачать нажатием одной кнопки… Но в любом случае, разве это не отличная возможность? Издательской индустрии не помешала бы революция.

— Революция… Я надеюсь, что она не развалится в процессе этой революции.

Размышляя о будущем издательского дела с ученицей начальной школы, я почувствовал голод.

Самое время.

Как вампиру, мне не нужно придерживаться строгого графика приёма пищи, но от привычек, трудно избавиться, и я сейчас не о тех привычках, что мы обсуждали, да и не каждый день я сталкиваюсь с Хачикудзи.

Почему бы не пообедать?

— Ты не хочешь чего-нибудь перекусить, Хачикудзи?

— Я могла бы назвать много разных блюд, но нет, ничего, если это должно быть с тобой.

— Эй, эй…

Странно. Хачикудзи всегда так сильно меня ненавидела?

Прошло слишком много времени, чтобы я мог легко найти причину…

Если так вспомнить, в последний раз мы так долго разговаривали в Nisemonogatari?

Да уж, довольно давно.

— Знаешь, Ханекава, Камбару и Сенгоку организовали переворот и присвоили себе твою роль рассказчика.

— Ой, подожди. С точки зрения хронологии мы не должны знать о Камбару и Сэнгоку.

— Никогда бы не подумала, что Сэнгоку окажется такой. Как страшно.

— Прекрати, если я узнаю об этом сейчас, это вызовет временной парадокс. Сэнгоку — просто моя милая кохай.

— Я хочу сказать, что в этом и была проблема…

— Кстати говоря, а ты не собираешься стать рассказчиком?

— Правило гласит, что существа, являющиеся полноценными странностями, не могут быть рассказчиками.

— Значит, есть такое правило…

Я посмотрел на свою тень.

Вот как.

Значит и в этот раз тоже…

— Шутки в сторону, хочешь чего-нибудь? Я угощаю.

— Ох… Как тебе известно, я призрак. Если ты пообедаешь со мной, Арараги-сан, на тебя будут смотреть, как на родителя, который заказывает еду для своей умершей дочери.

— Мне всё равно.

Хм.

Хоть это и не имело значения, но если Хачикудзи будет есть настоящую пищу, то как съеденная еда будет выглядеть в реальности?

Обычные люди не могли видеть её, но они могли видеть её еду… Будет ли еда внутри неё выглядеть так, будто парит в воздухе?

Вряд ли.

Не похоже, чтобы вещи парили в воздухе только потому, что Хачикудзи держит их в руках… Возможно, в мозгу тех, кто это видит, всё исправляется автоматически.

Хотя, конечно, если чей мозг и способен «исправлять вещи», то как минимум мой, способный «узнавать» человека, умершего одиннадцать лет назад.

Но это всего лишь гипотетическая история о странности.

— Я бы с радостью угостил тебя чем-нибудь дорогим, но я школьник без гроша в кармане, готовящийся к вступительным экзаменам. Так что я могу себе позволить только фастфуд.

— Фастфуд…

— Не устраивает?

— Если ты имел в виду firstfood, то есть первоклассную еду, то меня всё устраивает.

— Подожди.

Это не то английское слово.[4]

Будучи студентом, готовящимся к экзаменам, я знаю хотя бы это.

— Ладно, забирайся на велосипед. Проедемся вместе.

— Ни в коему случае, Арараги-сан. Ехать позади тебя…

А потом.

Как раз в тот момент, когда Хачикудзи собиралась выдать очередную реплику в рамках «сеанса ненависти к Арараги-сану», в процессе отыгрыша которого она сейчас, по-видимому, находилась.

Я уже начал привыкать и сидел на краю сиденья, ожидая её ответа, но не услышал — потому что…

Мы кое-что заметили.

Это.

[1] Рассказ «Комната Маёй».

[2] «Чёрными кораблями» называют американские корабли, которые под командованием командора Пэрри в 1853 году прибыли в Японию с целью силой заставить Японию выйти из изоляции и установить дипломатические отношения, а в последствии и торговое соглашение.

[3] Коёми называет Маёй словом 恩着せがましい (onkisegamashī), что можно перевести как «покровительственный» или «снисходительный», но фактически описывает человека, который навязчиво пытается вызвать в других людях чувство благодарности и обязанности, хотя объективных причин для этого нет. После чего Коёми использует выражение 殿様商売 (tonosama shōbai), что примерно значит «продавец-вельможа». Так иронично называют продавцов, которые не прикладывают никаких усилий к продвижению товара и считают, что покупатели и так должны его купить.

[4] Слова fast и first по-японски звучат одинаково — fāsuto.