Удушающая атмосфера кроткой рабской жизни преследовала меня на протяжении полу года, пока я не смогла обуздать первые речевые строки. Этого было недостаточно, чтобы разговаривать с другими наравне, но теперь я вполне могла понять, о чем ругается моя горничная.

Граф, как и предполагалось, уехал. За это время многого не изменилось: информация, просачивающаяся к мои ушам, строго контролировалась. Я все еще не умела ни читать, ни писать, поэтому единственным источником информации для меня было общение. Но моя связь со внешним миром также была загнана в рамки, ограничиваясь двумя людьми - графом Вайроном, моим подставным отцом и бароном Эрлем, моим единственным учителем.

Сегодня меня впервые лихорадило. Разящий жар распускал ядовитые нити по слабому детскому телу. Чувство сухости в горле и колкой головной боли не позволяли мне подняться с кровати. В моем затуманенном сознании звонкими ударами отражались мысли о прошлом, опасения настоящего и предположения о будущем, которое могло и не наступить.

Каждую ночь я проводила в отчаянных раздумьях. И каждая мысль побуждала искаженный взгляд наполниться слезами. Но я сдерживала свои беспомощные стоны. Не знаю зачем - никто не увидит и не услышит жалобных всхлипов рабыни. А даже, если и услышат, не обратят внимания. Моя кожа тонкая и сухая, поэтому мало вероятно, что глаза распухнут. Но я все равно сдерживалась, пытаясь навязать иллюзию "сильной личности", хоть и понимала абсурдность собственных действий. Так я сдерживала не вырвавшиеся слезы пока однажды не поняла - больше нечего сдерживать. То, что я прятала глубоко в сердце исчезло.

Желание ощутить чужую поддержку исказилось желанием обрести силу. Силу, что предстанет смертью перед моими врагами, и спасением передо мной.

Солнце вновь соприкоснулось с горизонтом, разделяя небеса ярко-малиновой полосой - наступил закат. Сегодня вторник, поэтому занятий не было. Целый день я провела в мрачном уединении, сухим взглядом следуя размеренным движениям часовой стрелки.

“Сейчас моя беспомощность, кажется, достигла предела. Максимум, на что я способна - это терпеть. Терпеть и думать.”

В конце концов я ничего не могу сделать в нынешнем состоянии. За эти пол года я не обрела должных знаний и умений. Ничего, что могло бы помочь мне ориентироваться в здешнем мире. Поэтому побег для меня невозможен - он лишь ускорит мою мучительную кончину. Единственным выходом, который я способна разглядеть в сложившейся ситуации, является учеба.

“Я выучу язык, соберу базовую информацию о мире и тогда решу: сбегать, мстить или продолжать присмыкаться, как настоящий червь. Нельзя переоценивать свои возможности, вполне вероятно я не смогу переиграть врага. Тогда мне придется подчиниться, как слабый сильному.”

Эта мысль вызывала омерзительную дрожь по всему телу. Сейчас я бессильна, и могу только выжидать. Понимание возможности худшего исхода болезненным током прошлось по больному телу. ... И покуда этот ток разгоняет кровь в моих жилах, покуда я не приму свою участь слабого.

***

Больной ум вновь возвратился к воспоминаниям о прошлом.

Мне было 14, когда я впервые открыла миру свою омерзительную сущность.

В тот день я потеряла мать, но мои глаза оставались сухими, а разум чист и спокоен. Мы никогда не были особо близки. Единственное, что нас связывало - это чувство долга. Мы жили будто в кукольном доме, где наша воля равна воле немой куклы. Мне всегда хотелось покинуть этот дом. Я устала постоянно терпеть и подавлять свою волю. Но после смерти матери мало что изменилось - кукольный дом остался, и я все еще была заперта в одной из его комнат; изменились лишь куклы, окружавшие меня.

***

Пробудившись ото сна, наполненного призраками прошлого, я обратила свой взгляд в окно. Ночная тень плотным куполом сокрыла внешний мир вместе со всеми его грехами и пороками. Ночь... Некогда мое любимое время суток, теперь превратилось в ненавистную мне пору бездейственного ожидания.

Я все также неподвижно лежала на мягкой кровати, что служила мне единственным утешением среди грубых и холодных стен особняка. В комнате царила пустота и мертвый покой.

“Ожидаемо. Графу незачем заботиться о рабыне, которою он всегда может заменить.”

Видимо, горничная не приходила - стол пуст с самого утра.

Страх голодной смерти заставил меня покинуть теплое одеяло и вызвать горничную. Колокольчик надрывно звенел, но дверь оставалась плотно запертой.

“Не слышит? Игнорирует? Не может подойти? Или идет, но медленно?”

В итоге дверь таки отворилась, и на пороге появилась худая, рыжая девушка, еще младше моей горничной.

“На вид не сильно старше меня.”

Кто она? Неужели мою старую горничную уволили?

Пустой холодный взгляд окинул рыжую девицу с ног до головы. Блестящие серебряные глаза, плохо сочетаемые с яркими рыжими локонами, уставились на меня в ответ. Горничная(судя по одежде) низким, слегка дрожащим голосом пролепетала что-то невнятное и в ожидании склонила голову. Я не понимала ее слов, и от этого во рту ощущалась слабая горечь. Пол года спустя я все также бессильна.

Оторвав застывшую у веревочки, ведущей к колокольчику, руку я подошла ко столу. Небрежно схватив угольный карандаш, я начертила тарелку с едой на почти иссохшей пожелтевшей от времени бумаге. Юная девушка, удивленная моим действиям, ошеломленно уставилась на бумагу. С минуту ее немигающий взгляд сверлил корявый рисунок. Но вскоре она отошла от шока, выпрямилась, поклонилась и вышла, оставив дверь не плотно закрытой.

Исправив мелкую оплошность горничной, я вернулась на кровать, не зная, стоит ли мне ожидать возвращения девушки.

Рыжая девочка довольно быстро вернулась, принеся легкую вечернюю еду. Отужинав, я снова уснула. Болезнь вынудила мои рассеянные мысли исчезнуть и позволила спокойно уснуть, избегая ночных метаний от печали к злости.