Белая Эпоха достигла зенита, пройдя путь от своего начала до нынешнего момента в семьсот лет.

Каменистая пустыня, некогда безжизненная, преобразилась. Там, где когда-то царила лишь серая монотонность, теперь раскинулось Королевство Ламареель – первый оплот цивилизации в этом молодом мире.

Племя Лонгхвиков, некогда небольшое и незаметное, расцвело, создав процветающее государство. Его жители возвели величественные города из белого камня, украшенные яркими фресками, рассказывающими о древних временах и богах.

В самом сердце Ламарееля, в Храме Небес Первозданных — грандиозном сооружении, посвященном Трем Основополагающим Ортонгрогам – Лонгу, Клокочущему Зверю Снов и Рошину — стоял изможденный мужчина. Его лицо, изборожденное глубокими шрамами, было обращено к статуе Лазурного Дракона – фигуре, исполненной неземной красоты и спокойствия.

Мужчина, одетый в длинную, вышитую золотом мантию Верховного Жреца, был согнут под тяжестью лет и, возможно, тяжести тайны, которую он хранил. Его руки, истерзанные временем и невидимыми для глаза битвами, сложились в молитвенном жесте.

В этом месте, посвященном памяти создателей мира, время будто замедлило свой бег, позволяя мужчине погрузиться в медитацию, едва-едва нарушаемую приглушённым шёпотом.

— Зверь Снов, даруй же умиротворение юному правителю и защити от кошмарных когтей тревог и невзгод... — золотистые глаза старика бросили глубокий взгляд на статую, а затем веки устало сомкнулись, — Освети путь небесный, где грохочут облака. Где завывания ветра режут уши, где расцветает кровавая заря. Спи спокойно, Зверь Неомрачённый.

Губы шептали древние молитвы, что сливались с мерным светом, льющимся из витражей, изображающих сцены рождения мира, в которых Лазурный Дракон занимал центральное место, несмотря на рассказы о трех Ортонрогах.

В храме царила тишина, нарушаемая лишь шепотом и тиканьем древних солнечных часов, висящих высоко под куполом. Медленно и неспешно сквозь витрины пробивалось багровое зарево, символизирующее скорее начало ночи....

Луна неспешно опустилась на Ламареель, окутав город в мягкий, синеватый свет. В Храме Небес Первозданных, однако, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь глубокими вздохами Верховного Жреца.

«Уже завтра — день ежегодного жертвоприношения» — традиция, устоявшаяся со времён первого правителя Ламарееля, а именно жертвенные отряды в честь трёх Ортонгов крепко впились в Лонгхвиков.

Огромный конвой, состоящий из сотен людей, двинется к вершине Хребта Дивис, к Храму, где заключен Клокочущий Зверь Снов. Параллельно этому будут ещё два шествия: одно устремится к Дворцу Тванхвис, где обитает Ортонрог Лонг, что в подземных катакомбах под городом, а второе шествие будет на центральной площади в виде сжигания урожая на Лазурных Магических Огнях.

К сожалению, Ортонрог Рошин пал, обратившись пылью из которой и были рождены Лонгхвики. У этого великого существа не было своего места обитания, оттого возносить ему дань было не где.

Жрец, стоя у окна, смотрел на спящий город, но мысли его были далеко от мирного пейзажа. Страх, холодный и липкий, сковал его сердце. В последнее время Зверь Снов будто крепчал.

Кошмары просачивались в мир, окрашивая сны людей в мрачные, пугающие тона. Даже нынешний правитель Лонгхвиков Тальянар, прослывший крайне сильным магом, перестал видеть сладостные видения. Что-то изменилось. И это изменение пугало жреца. Он чувствовал это во всем – в давящей тяжести воздуха, в едва заметной дрожи земли под ногами, в странном, тревожном шепоте ветра.

А еще… Была новость, которая лишила старика всякого сна, будь то сладостного или кошмарного. Слухи, просачивающиеся из самых отдаленных уголков королевства, рассказывали о скорой войне в Небесах. Ортонроги, полубожественные сущности, начали конфликтовать и грызться между собой.

— Почему же в этом мире всё ведет к кровопролитию?

Жрец медленно повернулся к статуе Лазурного Дракона, словно ища у него ответа. Но каменная, безмолвная статуя, лишь угрожающе блеснула острыми клыками.

Лицо старика было бледно, глаза горели внутренним огнем беспокойства. Он знал, что завтрашний день может изменить все. Что-то должно произойти. Неминуемое чувство приближающейся катастрофы давило на него, смешиваясь с неведомым, но интригующим предчувствием. Он провел рукой по холодной поверхности статуи, словно пытаясь найти в ее неподвижности хоть каплю успокоения, но безуспешно.

Некогда Ортонрог Лонг сказал:

— Мысли исходят от Неба, подобно каплям дождя, падающим с облаков. И каждая капля имеет свой глубинный смысл.

А значит и беспокойство жреца было ничем иным, как предсказанием Небесной Воли.

***

Шествие, подобное змее из плоти и костей, извивалось по склонам, поднимаясь к Хребту Дивис. Солнце, безжалостное и яркое, обжигало оголенные плечи паломников. Воздух гудел от молитв, от страха, от предвкушения. В центре всего этого сброда Святая, одетая в роскошные, но неудобные одежды, висела на золотых цепях. Её лицо было бледным, но глаза горели фанатичным блеском. От возбуждения её била мелкая дрожь.

— После соединения моей плоти и души с божеством, что со мной станет, Жрец?

Верховный Жрец, истерзанный шрамами, шёл рядом, его взгляд был с тревогой прикован к вершине, к Храму, что медленно вырисовывался на вершине тропы, истоптанной ещё их предками. Путь, занявший у них два дня, был менее выматывающим, чем последние шаги к Храму, где обитало их божество.

— Я не знаю, — сдержано кивнул головой старик, — Возможно, это очищение, возможно освобождение, а быть может благословение.

Жрец, несмотря на ежегодное участие в этом событии, не знал что происходило с Святыми девами после их ухода в Храм.

Смеркалось. Багровеющий закат острыми лучами пронзал людей, вытягивая и искажая их тени, вырисовывающиеся на каменистой земле.

Разряженный воздух обжигал глотку, а волчий холод раздирал плоть, вызывая желание съёжиться в клубок. Уже на подступах многие люди отказывались идти дальше, достигая своих пределов, и, утыкаясь лбами в землю, принимались яростно молиться.

Гул, бубнеж, звон молитвенных цепочек и глухие завывания охватили до этого умиротворённую гору.

Четыре человека, несущие на себе платформу со Святой, тяжело дышали, пыхтя от тяжести и боли в груди. Но, не перебарывая усталость, всё же донесли жертвенного агнца прямиком к громадным воротам Храма.

— Это и есть обитель Бога...

Тихо прошептала Святая, избранная из верующего люда. Она была простой смертной, не сведующей в мире магии и мистики. Отчего вид божественного, хоть и очень скромного дворца, вызывал в ней бурю эмоций.

— Бога? Скорее Зверя, — тихо прошептал жрец, сложив перед собой череду странных печатей.

После он закрыл глаза и, будто бы, покрыв себя ворохом светящихся нитей, болезненно рыкнул. Его глаза тут же покрылись лёгкой чёрной пеленой, а из центра ладони вырвался озорной пучок света, что через мгновение врезался в ворота.

Врата Храма, скрипнув, распахнулись перед Верховным Жрецом и Святой. Ожидаемый вид внутреннего святилища, наполненного древними символами и благовониями, отсутствовал. Вместо этого их встретила непроглядная, вязкая тьма, давящая на разум, словно живое существо.

Это была не просто темнота – это была абсолютная пустота, лишенная света и надежды, тьма, которая проникала под кожу, сжимая сердце ледяным ужасом.

Воздух был тяжелым, отравленным запахом разложения – гнилью, не похожей ни на что, что они когда-либо встречали. Запах протухшей плоти, плесени и чего-то… еще. Чего-то древнего, неземного, вызывающего первобытный, животный страх.

— Чем это пахнет, жрец?

Прикрыв нос рукавом, спросила Святая, чьи глаза были не в силах пробиться сквозь тьму Храма. Даже факелы были не в состоянии развеять темноту, отчего девушка ощутила лёгкий мороз по коже.

Каждый вдох вызывал тошноту, каждый шаг казался погружением в болото из кошмаров. Святая, до этого излучавшая фанатичный блеск, сжалась, её лицо побелело, губы беззвучно шептали молитвы, но слова, казалось, застревали в этой густой, липкой темноте.

— Это гниль и проклятия, исходящие из кошмаров, которые пожирает Зверь Снов.

Верховный Жрец, несмотря на свой опыт и привычный к жертвоприношениям стоицизм, почувствовал, как холодный пот покрывает его кожу. Его шрамы, обычно не причиняющие ему боли, налились пульсирующей болью. Он был здесь много раз и каждый из них был ужасающе жутким опытом.

Он протянул руку, пытаясь ощутить что-нибудь твердое, найти опору в этом бездонном колодце ужаса, но его пальцы встретили только липкую, холодную тьму, похожую на разложившуюся плоть. Тишина была настолько глубокой, что слышался её самый низкий гул, дрожащий в глубинах Храма. Это была не просто тьма. Это был ужас, олицетворенный, живой, дышащий.

— Дальнейший путь есть твой долг, Святая.

Сказал жрец, отступив на шаг назад.

Святая, одетая в белую рясу из которой торчали несколько золотых цепей, которые волоклись по полу, с трудом шагнула вперёд под скрип закрываемых за спиной Ворот.

Её робкие шаги были тихими, еле слышимыми. Но внутри этого Храма, каждый шорох её одежды раздавался ужасающим эхом.

Шаг Святой вперед был решительным, но не смелым. В руке она сжимала ритуальный нож, блеск его лезвия был единственным ярким пятном в этой царствующей тьме. Она готовилась к жертве, к высшему акту преданности своему богу, к единению с ним через смерть.

Но в тот самый момент, когда она дошла до лестницы и странного вида алтаря, её взгляд упал на окружающее пространство.

Она выхватила из мрака ужасающую картину: у подножия лестницы, грудились разлагающиеся тела других Святых. Их одежды были запылены, но без единого следа крови, тела изуродованы гнилью и временем, лица искажены гримасами невыразимой боли и ужаса.

Гнилостная аура, окружавшая их, казалась еще более зловонной, еще более отвратительной. Это были не просто трупы – это были останки, источающие нечеловеческую пустоту. Будто бы... Они умерли не от ритуального ножа, а чего-то другого... Другого...

Подняв глаза совсем немного выше, девушка заметила чешую. Лазурную, под цвет моря, чешую. И страх обуял её.

Святая отшатнулась, нож выпал из её ослабевшей руки, падая в зловонную жидкость у основания лестницы. Её глаза широко распахнулись, отражая ужас, затмевающий даже религиозный экстаз.

Жрец, уже вышедший из храма, услышал лишь приглушённый крик. И резкое, наступившее после него молчание.

Дрожь пробила его тело, а холод от осознания кончины юной девы обуял кончики пальцев. Очередная жертва была принесена в чрево Зверя Снов. Голод Великого Ортонрога был утолён ещё на один год...

***

Белая Эпоха достигла своего заката, разразившись ужасным несчастьем — Ортонроги объявили другу другу войну. Первая Небесная Война разразилась в 675 году.

Бескрайние небесные просторы, прежде единые и гармоничные, теперь были изрыты шрамами междоусобной войны. Разверзшиеся пропасти сияли нестабильным, искаженным светом, что навсегда вгрызся в прекрасное ночное небо, оставив огромный продолговатый след из звёздной пыли и тихого, горящего пламени...

Это были лишь одни из малых следов Небесная Войны, что стала легендой, шепотом передававшаейся из поколений в поколения, но никогда до конца не понятая.

По официальным анналам древних городов, причиной войны стал раздор между Лонгом, старейшим и могущественнейшим из Ортонгрогов, и Ортонгрогом Тюгоном, чьи идеи о создании мира разошлись как небо и земля.

Тонкости конфликта и причины были неизвестны и, казалось, намеренно стёрты из всех письменных источников. Всякие библиотеки, где по слухам хранились древние документы сгорели, а люди, знавшие истинную причину конфликта, умерли один за другим, навсегда оставив эту часть истории неизвестной.

Но одно было известно точно — два Ортонрога собрали вокруг себя настоящие армии, в которые постепенно влились и остальные Ортонроги, выбрав сторону в этом запутанном конфликте. Десять лет небеса тряслись от столкновений высших сил. Но по итогу не было победителей, только побежденные.

По окончанию войны, Лонг погиб, его смерть положила конец не только войне, но и целой расе Лонгхвиков, чей род иссяк вместе с ним. Тюгон, в свою очередь, был ужасно ранен.

Его сущность раскололась на множество частей, каждая из которых стала отдельной, независимой личностью. Эти части, осколки бывшего Ортонрога, рассеялись по миру, становясь причиной новых бед и смуты.

Юсм, осколок Тюгона, пал с титула Ортонрога и, обезумев от жажды мести, смешанной с обидой на Небесную Волю, стал бороздить просторы мира, отчаянно ища Лонга, которого к этому моменту уже не было в этом мире.

Сама ткань реальности была повреждена, и эта трещина своими гнилостными руками добралась до Луны, очернив её.

Будто горько плача по погибшим, она окрасилась в кроваво-красные тона, а на её ранее невозмутимой поверхности появилось два жутких глаза, что молчаливо созерцали мир.

С этого момента ночь стала территорией зла и порока, поражая всякого, кто попадет под свет луны ужасными кошмарами и муками, что прямой тропинкой вели к безумию.

В попытках защититься от ужасных сновидений, вера в Клокочущего Зверя Снов усилилась до небывалых масштабов, вернув в мир легенду о полумифической личности.

Ещё одним последствием Войны стало падение рассы Лонгхвиков, а точнее разрушение Дворца Тванхвис, бывшее обителью Лонга и хранившее внутри себя всю историю рассы, а также огромное количество ценнейший знаний.

Это был толчок в бездну. Лонгхвики не смогли оправиться от этого удара, пав ещё ниже и глубже во тьму, откуда не смогли выбраться даже спустя века.

Королевство Ламареель, ставшее первым и последним государством Лонгхвиков, раздробилось на множество племён, а затем и те исчезли, оставив после себя маленькое племя на вершине Хребтов Дивис.

Они, подобно маленьким детям, нуждающимся в тепле и любви поселились у Храма Зверя Снов, единственного их божества, что не погибло и не бросило их...

Там, где встретила закат одна расса — другая встречает рассвет.

В 197 году на свет явились "чистые" люди, рождённые из Дворца Небес Первозданных, затерянного где-то в миражах бескрайней пустыни Харсолона.

И в последние мгновения одной из самых ярких эпох, Кайоши Оохаши начал пробуждаться.

Белая Эпоха подошла к концу.

***

Рёв... Колыхание сгоревших деревьев... Рука из пепла... Будто ужасное наваждение, сны преследовали Кайоши.

Мучали его в бесконечном цикле, где он бороздил лабиринты собственного разума, не в силах даже сформировать простую мысль. Всё было хаотично, неподатливо и жутко запутано.

На один шаг вперёд к попытке вырваться, Кайоши получал сопротивление соизмеримое трём шагам назад.

Его затягивало в пучины бессознательного всё сильнее и сильнее, как вдруг...

Цепи, сковывавшие Кайоши, вдруг стали лёгкими.

Не от того, что ослабли – нет, они оставались такими же прочными, как и прежде. Изменилось восприятие. Его сознание, долгое время блуждавшее в лабиринте безумия и осколков разрушенного мира, начало обретать ясность.

Это было не внезапное просветление, а медленное, мучительное возвращение к самому себе, подобное восходу солнца сквозь густой туман. Молитвы, вера – всё это, как выяснилось, создавало, подобное эху, резонанс, проникающий в саму Небесную Волю.

Это эхо, подобно острову в море, резало всякие волны со стороны Небес, давая сознанию Кайоши глубоко укорениться и "прорасти" внутри Небесной Воли. Вера в Клокочущего Зверя Снов создавало участки "свободных данных", где и обосновалась личность Кайоши Оохаши. Мысли, прежде хаотичные и не связанные, теперь складывались в цепочки, формируя проблески осознания.

Он ощутил себя. И не просто как безумного дракона, заточенного на вершине горы, а божество, разрушившее свой мир и решившее перекроить этот.

Болезненные воспоминания о смерти и пытках, которые он причинял себе сам, всплывали в памяти, но теперь не вызывали ужаса, а скорее странное удовлетворение. Он снова чувствовал вкус свободы, хоть и крайне ограниченной. Теперь он был просто душой, запертой в теле. Он был "свободными" мыслями, куском информации без возможности сделать что-либо.

«Интересно…» — мысленно прошипел Кайоши, голос его был низким и хриплым, как скрип древних камней.

Ситуация была патовой. Выбраться отсюда с сохранием своего тела невозможно... Но ведь без тела... Задача упрощается?

Невольно Кайоши расплылся в улыбке.

У него созрел план, как улизнуть из лап Небес. Хоть и очень рисковый, и крайне заковыристый, но он должен был обеспечить ему побег.