«Хм! Это...Это вовсе не аплодисменты! Ах!»

После очередного шлепка Эзета зарылась лицом в диван. Кожа на ягодицах горела, бедра дрожали, а между ног было настолько влажно, что капли сока блестели на коже каждый раз, когда Эдмонд бил её.

«Ах! Эдмонд, перестань!»

«Почему же ты так покачиваешь бедрами, если просишь остановиться?»

Удары сыпались то на левую ягодицу, то на правую, сверху вниз и снизу вверх, иногда сменяясь властными сжатиями. Белоснежная кожа Эзеты давно покраснела и припухла, кое-где проступили отчетливые отпечатки ладоней. Эдмонд с удовлетворением окинул взглядом плоды своих трудов и снова скользнул пальцами между её ног.

«Ох, Эдмонд...»

«Миледи, сведи ноги вместе.»

«Ах, не трогай там...одежда же...!»

«Что подумают люди, если узнают, что герцогиня Джаксен, которой полагается быть образцом скромности, столь порочна?»

Его длинные пальцы с силой ворвались в нее, вызывая влажный, хлюпающий звук. Эзета судорожно вздохнула и снова выгнула спину. Трение ленты было волнующим стимулом, но оно не шло ни в какое сравнение с тем удовольствием, которое дарили пальцы Эдмонда.

Эзета забарабанила ногами по полу, приподнимая таз. Пальцы на её ногах судорожно подогнулись; она не могла оставаться на месте, чувствуя, как покалывающее напряжение разливается по всему телу.

Задыхаясь, Эзета терлась лицом о бархат дивана. Маска, скрывавшая её лицо, давно слетела.

«Ах! Эдмонд! Ха-а!»

«Слишком громко, миледи. Кто научил тебя так кричать? Будь тише.»

«Ах, ах, ах!»

В итоге Эдмонд продолжал безжалостно осыпать её ягодицы шлепками до тех пор, пока занавес полностью не скрыл сцену и последние аплодисменты зрителей не затихли в зале.

Лишь когда аплодисменты зрителей полностью стихли, это мучительное «обучение» подошло к концу. Эзета бессильно повалилась на диван, по ее щекам катились слезы.

«Ух... хнык... »

«Миледи, до того как занавес поднимется снова, ещё есть немного времени. Тебе что-нибудь нужно?»

Она хотела ответить, что ей ничего не нужно, но внезапно волна обиды и горечи захлестнула её. Эзета резко поднялась и замерла, широко распахнув глаза. Там, между перилами и одиноким креслом, сиротливо лежал клочок красного шелка на тонких завязках. Её белье.

Эзета подняла его и со злостью швырнула в Эдмонда.

«Постирай это.»

«Что?»

«Постирай мое белье. Я не могу надеть его в таком виде.»

Эдмонд замер с ошеломленным видом, его брови медленно поползли к переносице.

«Ты ведь сейчас не серьезно? Ты правда велела мне стирать твои трусы?»

«А что? Тебе это не по вкусу? Или ты думал, что всё это, просто шутка?»

«...Я куплю тебе новые. Пожалуйста, смени гнев на милость.»

«Мне не нужны новые! Я собираюсь надеть именно эти, так что иди и постирай их сейчас же!»

Эдмонд был в замешательстве. Он всегда тонко чувствовал перемены в настроении партнера, так как обожал доминировать и контролировать. Без глубокого понимания чужой психологии невозможно захватить инициативу в отношениях или подчинить чью-то волю.

Даже когда Эдмонд забирался ей под юбку, когда насильно раздевал её и истязал этой лентой, когда хлестал её по бедрам, Эзета не злилась. Она была в смятении от его напора, но он чувствовал, что она разделяет это порочное удовольствие.

[Если бы он заметил признаки искреннего отвращения, Эдмонд тут же бы прекратил. Он был уверен: не он один наслаждался процессом. И всё же, его расчет где-то дал сбой.]

[Но почему она в такой ярости?]

Эдмонд упустил один важный факт. Эзета могла ненавидеть саму себя за то, что ей нравились его бесстыдные выходки.

Очевидно, она находила упоение в непристойных действиях мужа, которые никак не следовало совершать на людях, но одновременно презирала себя за эту слабость к аморальному. Она злилась не на то, что Эдмонд раздел её или отшлепал. Она злилась на него за то, что он заставил её обнаружить в себе ту «тайную сторону», которой она сама была не рада.

«Что? Не можешь? Ты ведь сам спрашивал, не нужно ли мне чего-нибудь!»

«Миледи, я действительно это говорил.»

«Значит, ты не хочешь сделать для меня даже такую мелочь, которая не стоит тебе ни гроша?»

«…Ха-а.»

Эдмонд тяжело вздохнул и небрежным жестом откинул назад свои черные волосы. В его алых глазах отразилось мимолетное замешательство.

«Хорошо. Просто постирать, и всё?»

«Если тебе не хочется марать руки, позови прислугу. Ты ведь мастер отдавать приказы.»

«...Какой нормальный муж позволит постороннему мужчине стирать белье своей жены?»

[В поместье это не было проблемой, там всё было автоматизировано, а сбором вещей занимались горничные. Но здесь, в Большом театре, почти все посыльные были мужчинами. Даже если бы он нашел служанку, он бы не допустил, чтобы кто-то в таком месте прикасался к вещам Эзеты. Эдмонд мог плевать на собственную репутацию, но он не выносил мысли о том, что на его жену будут смотреть с насмешкой или подозрением.]

«Хорошо. Я скоро вернусь. Отдыхай, миледи.»

Она думала, что он откажется из гордости, но, вопреки ожиданиям, Эдмонд согласился.

«И герцогу действительно не позорно стирать мои вещи?

«В юности я был наемником.» - коротко бросил он.

Эзета совсем забыла об этом из-за его изысканной внешности и властных манер. [Эдмонд не был аристократом по праву рождения; он был простым солдатом, получившим титул за военные заслуги. До того как стать дворянином, он наверняка сам выполнял всю «грязную» работу: и чистил оружие, и занимался стиркой.]

[Семья виконта Герита была небогатой, но Эзета всё же была потомственной дворянкой. Она привыкла к бережливости, но ей никогда не приходилось работать руками.]

Открыв в муже эту неожиданную сторону, Эзета немного успокоилась и присела на диван. Её нежно-голубое платье застегивалось сзади, так что надеть его как следует без посторонней помощи она не могла. Тем не менее, она смогла кое-как запахнуть его и прикрыть плечи. Теперь, если бы кто-то посмотрел на неё из зала, она выглядела бы вполне пристойно.

[А что, если бы нас увидели...]

Эзета вспыхнула и прижала ладони к щекам. Лицо всё еще горело, а сердце бешено колотилось. Она злилась на Эдмонда, но, если быть честной с самой собой, она была счастлива.

[Это не спальня и не закрытое поместье. В комнате, которая даже не была полностью изолирована, в ложе огромного театра, она предавалась пороку со своим мужем. Если бы кто-то узнал, их бы заклеймили позором, и она никогда не смогла бы больше поднять глаз от стыда.]

[И всё же...ей это нравилось. Это было чертовски приятно.]

Холодная волна наслаждения, захлестнувшая тело, принесла странное чувство освобождения.

[Какая же я бесстыдница!]

Ей стало так неловко, что захотелось провалиться сквозь землю.