***

Ривьен, пограничный холодный городок Фонтейна, уютно расположенный среди лесов у извилистой горной реки, никогда не был местом, привлекающим толпы чужаков.

Последний оплот перед границей, он служил тихой гаванью для путников: здесь можно было отдохнуть в небольших гостиницах с потёртыми деревянными полами, пополнить припасы в лавках с запахом свежей рыбы и специй, а также уладить юридические формальности, столь характерные для бюрократичного Фонтейна. Жители не голодали – жизнь текла размеренно, с утрами, полными стука молотков в мастерских, и вечерами, когда дым поднимался из печных труб, смешиваясь с ароматом сосен. Город постепенно разрастался: новые дома из светлого камня появлялись на окраинах, мостовые выкладывались аккуратнее, а рынок становился оживлённее. Если бы не переменчивый холодный климат – резкие порывы ветра с гор и частые дожди, – Ривьен мог бы считаться идеальным местом для тихой, мирной жизни.

Как и в любом относительно крупном городке, здесь находился филиал Гильдии Авантюристов – место, где воодушевлённые искатели приключений или просто наёмники брались за заказы, поступавшие от самой Гильдии для региона, от местных властей или от простых жителей, нуждающихся в помощи. Организация, с её многовековой историей, раскинула свои отделения по всему Тейвату, и Ривьен не был исключением. Однако его транзитное и пограничное положение сыграло с филиалом злую шутку. Местные, привыкшие с детства к суровым условиям, обходились без услуг Гильдии, предпочитая обращаться за помощью к друзьям или родственникам. Охрану и зачистку территорий от монстров и диких зверей взяли на себя жандармы в своих тёмно-синих мундирах с золотыми нашивками. В итоге филиал большую часть времени пустовал, его деревянные стены молчаливо наблюдали за редкими посетителями, а пыль скапливалась на столах в кабинете.

Так было до недавнего времени, пока на пост главы филиала не пришла молодая, красивая и опытная авантюристка – Дотте Де Кюстин. Одна из немногих искательниц приключений Ривьена, она не сбежала в столицу за большими миссиями, а осталась верна своему городу. Её назначение стало делом времени и её собственного желания занять фактически пустующее место. Жители, хоть и следили за жизнью Гильдии краем глаза, не ждали от смены руководства особых перемен – просто радовались, что подходящий человек получил должность и теперь, по их мнению, получает достойную зарплату из главного отделения, а не выживает на случайных заработках.

Но перемены начались незаметно, как первые капли весеннего дождя.

Сначала вокруг Дотте появились новые лица – помощники, наводящие порядок в филиале, затем из Нод-Края приехал новый секретарь, высокая девушка с аккуратной причёской и стопкой бумаг под мышкой. А вскоре жители стали замечать, как город наводняют новые фигуры в зелёной форме гильдии. Искатели приключений стекались в Ривьен, слухи о непокорённых подземельях, древних руинах и монстрах разлетелись по Тейвату. Гостиницы, обычно полупустые с их скрипящими кроватями и запахом старого дерева, теперь ломились от постояльцев, а редкие квартиры превращались в общежития для групп молодых авантюристов.

Это было странно и непривычно для глаз местных, привыкших к размеренной жизни, но стало явью. Ещё недавно мрачное, пустое здание филиала, с облупившейся краской и скрипящими половицами, превратилось в оживлённое место – смех, стук ботинок и звон оружия наполняли его воздух. Задания Гильдии оказались не выдумкой: первые вернувшиеся авантюристы, покрытые пылью и с сияющими глазами, подтверждали существование подземелий и сокровищ. В Ривьене наступила золотая пора – авантюристы зарабатывали на миссиях, местные торговали припасами, а городская казна пополнялась налогами, и все казались довольными.

Однако виновница этого оживления, Дотте, не испытывала особой радости.

Уже который день она избегала людных мест, предпочитая сидеть на заднем дворе многоквартирного дома. На деревянной скамье, окружённой пожелтевшей травой и редкими кустами шиповника, она устроилась с бутылкой тёмного рома, чей запах смешивался с холодным горным воздухом, и пачкой сигарет, из которых тонкая струйка дыма поднималась к небу. Эти две вещи – алкоголь и никотин – становились её временным спасением, заглушая смятение и досаду, что грызли её изнутри.

Столько лет планирования, столько сил и ресурсов ушло на то, чтобы обрести полноценную свободу – простую человеческую жизнь в тихом городе среди обычных людей и друзей. Раньше она служила своему создателю, а затем его «идеальной копии», но всегда мечтала о настоящей свободе, о жизни, как у тех, кто с рождения живёт без оков. И вот мечта осуществилась: она – глава филиала, у неё есть деньги, связи, знакомства, недвижимость и даже друзья. Но чувство удовлетворения оказалось мимолётным. После него её всё больше отягощала пустота, бессмысленность собственной жизни. Дотте понимала, но не хотела признавать, что ей сложно существовать без… начальника, господина, хозяина – как угодно это назови. На подсознательном уровне она искала ошейник с поводком. Её природа, созданная для подчинения, отвергала свободу, хотя по логике всё должно быть иначе. Совсем иначе…

— «А я ведь Торе убеждала, что свобода – это всё, что нам нужно… А выходит, Торе уже тогда всё поняла и сделала лучший выбор», — подумала Дотте, делая глубокую затяжку и глядя на чистое ночное небо, усыпанное яркими звёздами, которые мерцали, словно насмехаясь над её сомнениями.

Её мысли унеслись к словам Профессора, когда он сравнивал сегментов Иль Дотторе со звёздами – яркими, перспективными, но быстро гаснущими из-за своего творца. Это воспоминание тронуло её, вызвав лёгкую улыбку, несмотря на тяжесть в груди.

Но вдруг её слух и зрение уловили движение – свист и блеск в воздухе. Время, казалось, замерло. С соседней крыши, покрытой старой черепицей, в неё летела стрела, её острие сверкнуло в лунном свете. На мгновение мелькнула мысль: может, не стоит уворачиваться, дать своей звезде угаснуть? Но Дотте отогнала эту слабость, резко повернув голову вбок – стрела вонзилась в стену рядом с ней, оставив трещину в кирпиче. Нет. То, что ей не удалось обрести покой и счастье сейчас, не значит, что это невозможно вовсе. Пока её звезда горит на небе, она не сдастся.

С этими мыслями она поднялась, чувствуя, как мёртвый холод волной разошёлся от неё, заставляя траву под ногами покрыться инеем. В руках она резким движением создала клинок из чёрного льда, переливающегося зловещей энергией, с острым, как бритва, лезвием. Подняв взгляд, она заметила, как на крышах вокруг начали появляться тени – бесшумные фигуры в тёмных плащах, их алые глаза, прямо как у неё, поблёскивали в темноте. Их появление было ожидаемо для Дотте, ведь она сама когда-то была среди них.

Пока её звезда сияет, она будет сражаться.

***

Ночь в Кур-де-Фонтейне текла своим привычным ритмом, окутывая город мягким сиянием.

Огни фонарей, заключённые в изящные стеклянные плафоны, отбрасывали тёплые золотистые блики на брусчатку. Вдоль водных каналов проносились аквабусы, отражаясь в тёмной воде, а автоматоны с тихим гудением двигались по своим маршрутам, их металлические корпуса поблёскивали под фонарями. Из открытых окон доносились обрывки музыки – лёгкие переливы арф, переплетённые с нежными нотами флейт, – а прохладный ветерок с реки нёс аромат цветущих яблонь, влажной земли и далёкого моря.

Торе, как прилежная слуга, оставалась в квартире, где царил идеальный порядок. Новые шторы из мягкой льняной ткани в пастельных тонах мягко обрамляли окна, не пропуская лунный свет и отбрасывая тени на стены, украшенные потёртыми гобеленами. Пыль была вытерта с каждой деревянной полки, где стояли старые фарфоровые статуэтки, а посуда, вымытая до блеска, выстроилась на кухне, поблёскивая в свете висящей лампы с абажуром из матового стекла, расписанного тонкими цветочными мотивами.

Теперь наступило её личное время, и она решила провести его с умом, пока её господин Филипп и его сестра Флорин наслаждались представлением в театре.

На столе в гостиной стоял необычный магический механизм – элегантный прибор с золотыми вставками и резными панелями, напоминающий миниатюрный театр с колоннами из оникса и инкрустациями из мелких рубинов. Внутри лежала открытая книга с потёртой кожаной обложкой, украшенной серебряными застёжками, а из устройства доносился женский голос, глубокий и бархатистый, с интонациями, окутывающими текст чувственной дымкой. Это устройство, с его сложной системой кристаллов, питающих звуковую магию, стоило целое состояние, и Дотте, узнай она о трате, наверняка бы нахмурилась, но Торе считала его оправданным вложением.

Голос начал читать отрывок, и Торе замерла, уловив его смелость и художественную силу:

— «На кухне, озарённой лишь дрожащим светом свечи, молодой господин сидел на грубом деревянном стуле, руки его были крепко связаны верёвкой, впивающейся в запястья, оставляя красные следы на бледной коже. Его грудь вздымалась в гневе, глаза метали молнии, но рот был заткнут чулком горничной, пропитанным её теплом и едва уловимым ароматом лаванды. Перед ним возвышалась она – горничная, обнажённая, с кожей, лоснящейся от пота, как шёлк под лунным светом. Её стройные ноги, с грацией хищницы, вознесли её на стол, и она, с лукавой улыбкой, опустила одну голую ступню на его напряжённый член, играя с ним с дразнящей медлительностью. «Ну же, милый господин, не злитесь,» — пропела она, её голос струился, как тёмный мёд, — «Ведь только этого вы и хотели, верно? Чтобы я взяла вас, как игрушку, и показала, кто здесь хозяин?» Её пальцы ног скользили по его плоти, сжимая и отпуская, заставляя его тело дрожать, несмотря на его протесты, заглушённые тканью. Она наклонилась ближе, её грудь качнулась, едва не касаясь его лица, и прошептала: «Прошу, потерпите, я распоряжаюсь вами сегодня, и вы будете умолять, когда я решу вас отпустить.» Стол под ней скрипел, угрожая развалиться, а её смех, низкий и властный, заполнил пространство, заглушая шорох мышей в углу...»

Торе хихикнула, чувствуя, как жар приливает к щекам, и продолжила своё хобби, зародившееся ещё в поместье. Пока голос звучал, она примеряла недавно купленные эротические наряды – нижнее бельё, граничащее с искусством соблазна: чулки с кружевными краями, подвязанные ремнями с металлическими пряжками, прозрачные ткани в чёрной сеточке с глубокими вырезами, открывающими бёдра и грудь, и тонкие ленты, едва прикрывающие интимные места. Её фигура – высокая, с плавными изгибами, стройными ногами и большой упругой грудью – делала эти наряды особенно соблазнительными.

Торе ловила себя на том, что даже сама возбуждалась от своего отражения в зеркале: кожа блестела под мягким светом лампы, а каждый изгиб подчёркивался тканью, облегающей её как вторая кожа. Такие вещи не купишь в обычных лавках с их серыми витринами, их нельзя носить на улице, что только повышало их ценность в её глазах. Прошлая коллекция вся сгорела во время переезда, и теперь она заново её собирала, вкладывая в это душу. Дотте могла бы осудить такие траты, но Торе сомневалась в её недовольстве – сама Дотте не раз тайком брала её секретные наряды, оставляя после себя лёгкий аромат её любимых духов.

Пока некому было демонстрировать эти наряды, но это «пока».

Уважающая себя слуга, преданная своему господину, обязана удовлетворять все его желания. То, что Филипп пока не просил её об этом, не означало, что этого не случится – и Торе будет готова. Её теоретические знания, накопленные из книг с откровенными иллюстрациями и наблюдений за жизнью поместья, могли бы ошеломить любого, оставив Филиппа с незабываемым впечатлением, чего его сверстницы явно не предложат. Но даже если он решит сохранить их отношения в текущем виде, Торе это не сильно волновало – хобби существовало до него и останется с ней.

Надев очередной наряд – почти полностью открытый, с глубокими вырезами, подчёркивающими грудь и бёдра, и тонкими чёрными лентами, едва удерживающими ткань, – она закрепила на голове высокие кроличьи уши из мягкого бархата с длинными шёлковыми кисточками.

Подойдя к ростовому зеркалу в углу комнаты, окружённому резной деревянной рамой с выцветшей позолотой, она залюбовалась собой: кожа сияла, наряд подчёркивал каждый изгиб, но шрамы на спине – неровные, бледные следы от старой стычки в поместье – слегка портили картину, напоминая о прошлом.

Однако взгляд зацепился за что-то ещё.

Краем глаза она заметила подозрительное шевеление занавесок – лёгкое колыхание тяжёлой ткани с лиственным узором, не объяснимое сквозняком. Мгновенно схватив нож с тумбочки, которым только что срезала бирки, Торе метнула его с хирургической точностью и нечеловеческой силой. Лезвие вонзилось в занавеску, и из-за неё с глухим стуком рухнул человек в чёрной закрытой форме, срывая ткань вместе с собой. Его маска треснула, обнажая бледное лицо с пустыми алыми глазами, а тело тяжело ударилось о пол, оставив следы грязи.

В тот же миг Торе услышала шорохи из других комнат – треск ломающихся оконных рам из тёмного дерева, звон разбитого стекла и тяжёлые шаги, приближающиеся с разных сторон. Она замерла, сжимая кулаки, осознавая, что ночь, казавшаяся такой спокойной, превратилась в поле битвы. И, как назло, наряд для сражений у неё был… не совсем подходящим.

***

Дом Очага изменился.

Место, которое раньше хотя бы пыталось казаться уютным и тёплым для детей, потерявших всё за его пределами, теперь превратилось в блёклую тень своего прошлого. Лжи стало меньше, но вместо неё воцарилось слепое поклонение слову «Матери». Дети, которые ещё недавно с упоением слушали сказки из потрёпанной книги с золотым обрезом, теперь, как безмозглые марионетки, с одержимостью старались угодить ей во всём – в каждом поклоне, каждом заученном взгляде, каждом дрожащем слове. Они жаждали оправдать её «ожидания» и её… «любовь», которую она раздавала скупыми, холодными улыбками, полными скрытого презрения. Невозможно было нормально общаться, договариваться или хранить секреты – любой шёпот мог обернуться доносом, а стены, казалось, шептались, передавая каждое слово.

Все стремились стать «Королём», хотя никто не понимал, что это значит на самом деле. Они сами придумывали объяснения, убеждая друг друга шепотами в углу, что это привилегия, путь к светлому будущему, почёт и уважение, преемственность дела… Но никто не смел предположить, что это всего лишь бойня и эксперимент одной больной женщины, чьи руки сжали власть, силу и влияние, превратив дом в клетку с бархатными оковами.

Об этом осознавали лишь единицы – четверо воспитанников, чьи пути пересеклись случайно, но сплотились перед истиной. Перуэр, Клерви, Флорин и Филипп. Филипп и Флорин уже сбежали за пределы этих стен, оставив за собой лишь эхо своих шагов и смутные слухи. Перуэр и Клерви о них ничего не было известно – их судьба тонула в неведении, но девушки верили, что с ними всё в порядке, и что они не забыты. Однако это не означало, что они должны сидеть сложа руки, ожидая чуда. Если друзьям удалось вырваться, значит, и у них есть шанс. Эти шансы две молодые девушки искали в строжайшей тайне, прорабатывая план с дотошностью ювелира, не оставляя места для ошибок. Второй попытки не будет. Если действовать, то наверняка, с холодной решимостью и без колебаний.

С уходом Филиппа и бегством Флорин «Матерь» стала чаще покидать Дом Очага, оставляя вместо себя Карла как своего заместителя – мрачного юношу, ставшего после инцидента на лестнице ещё более осторожным, с глазами, следящими за каждым движением, – и Лорента, действующего старосту, наглевшего от власти и неплохого мечника, хоть и уступающего Перуэр в мастерстве. Карл был опасен, его нельзя было устранить просто так, а честный бой сулил мало шансов из-за его хладнокровия и опыта. Лорент, хоть и не лез к ним без повода, в случае побега тут же обнажил бы меч, как… как и все воспитанники.

После выходки Филиппа на арене, где он выбил глаз «Матери», её наставления превратили детей в фанатичных стражей правил, готовых карать нарушителей с фанатичным рвением. При попытке побега против двух девочек встал бы весь Дом, и именно поэтому охрана, которую Перуэр замечала на крышах – силуэты в тёмных плащах, – исчезла. Теперь её роль взяли на себя сами заключённые, добровольно став стражами, с горящими глазами и мечами в руках.

И у Перуэр с Клерви остался только один выход.

План, который едва не погубил Филиппа, обрёл новую жизнь – видоизменённый, масштабный и смертоносный. Старые припрятанные запасы, навыки и знания позволили подготовиться к решающему шагу. И когда момент настал, Перуэр внутренне оказалась не готова к тому, что увидела…

Перед ней в ночи возвышался Дом Очага, объятый тёмно-алым пламенем, чьи языки, словно живые змеи, с жадностью пожирали чёрные балки и выщербленные стены, оставляя за собой угольные шрамы и пепел, кружащий в воздухе. Огонь ревел, его гулкий рёв сливался с треском ломающихся перекрытий, а воздух дрожал от нестерпимого жара, пропитанного густым чёрным дымом, поднимавшимся к ночному небу, словно зловещий шлейф, застилающий звёзды. Из окон, которые невозможно разбить, доносились истошные крики – хриплые, отчаянные вопли, разрывающие тишину.

— «Помогите! Спасите меня, пожалуйста!»

Голос, захлёбывающийся слезами и кашлем, затихал, пока пламя облизывало его силуэт в окне второго этажа.

— «Нет, нет, я не хочу умирать! Мама, спаси!»

Визг другого, полный ужаса, оборвался треском падающей балки, обрушившейся внутрь с оглушительным грохотом.

— «А-а-а! Горю, вытащите меня!»

Крик боли прорезал ночь, когда фигура в окне загорелась, её руки судорожно бились о раму.

— «Прошу, прекратите это! Я всё сделаю, только не давайте мне сгореть!»

Мольба растворялась в огненном хаосе, пока крыша проваливалась внутрь, выбрасывая сноп искр. Перуэр стояла перед входом, рука её дрожала, когда она щёлкнула пальцами, активировав бомбы, пропитанные её собственной проклятой силой – смесью пиро и чёрной магии, вырвавшейся из её чёрной ладони с шипением и тёмным свечением. Взрывы гремели внутри, усиливая пожар, и она застыла, не в силах оторвать взгляд от ужасающей картины, которую сама же нарисовала. Её пальцы дрожали, ногти впивались в ладони, а в груди сжимался холодный ком, пока стены рушились, погребая под собой тех, кого она когда-то знала, чьи лица мелькали в её памяти среди дыма и огня.

Вдруг её дёрнули за плечо – Клерви, с сумками, перекинутыми через плечо, и плащом с глубоким капюшоном, скрывающим лицо, стояла рядом, её голос дрожал от спешки:

— Перри! Очнись! Нам нужно уходить немедленно!..

***

Слухи говорят, что в Театре Эпиклез обитает призрак.

Никто его не видел, никто не знает его облика, но работники театра с замиранием сердца шепчутся, что помимо них по залу, коридорам и укромным закуткам кто-то постоянно бродит. То старинная книга с кожаной обложкой, лежавшая на столе в гримёрной, оказывается на подоконнике, то окно, распахнутое для проветривания, тихо закрывается само собой, то тяжёлые дубовые двери с резными ручками неожиданно отворяются или захлопываются без видимой причины. Иногда пропавшие вещи – перо, брошь или даже платок – чудесным образом появляются там, где их никто не искал, словно кто-то решил подшутить.

Но этот призрак не был просто добродушным шутником. Он обожал шалости, обрушивая их на тех, кто осмеливался проникнуть в театр без билета, особенно на тех, кто искал здесь не искусство, а свои корыстные цели. В прошлом не раз случались случаи, когда влюблённые парочки, рискуя всем, пробирались сюда по ночам для своих утех. Одни довольствовались тёмными комнатами за кулисами, другие же, более смелые, забирались прямо в зал, где эхо их шёпотов отражалось от расписного потолка. Призраку это претило.

Контролёры, чьи записи хранятся в пыльных архивах, описывали сцены, как из театра вылетали полуголые молодые люди – мужчины без штанов, женщины с порванными платьями, – крича от ужаса и больше никогда не переступавшие порог Эпиклеза. Они не рассказывали, что произошло, но их бледные лица и дрожащие руки говорили сами за себя. Иногда находились смельчаки, жаждущие проникнуть в театр ночью и разоблачить призрака, но их число с годами таяло, отпугиваемое усиленной охраной и знанием о тайных ходах, которые жандармы теперь тщательно охраняли.

Так или иначе, о призраке знали все, но доказательств не существовало, и это оставалось не более чем красивой легендой, передаваемой из поколения в поколение.

Однако призрак существовал, и его природа была куда более сложной и загадочной, чем простое привидение. Сегодня вечером он тоже присутствовал на новой пьесе, занимая место Гидро Архонта – возвышенную ложу, где его никто не мог заметить. Он внимательно следил за вульгарным и слегка глуповатым сюжетом, где актёры переигрывали страсти, вызывая у него лёгкую, почти снисходительную усмешку. Его эфирная форма, сотканная из теней и слабого голубого сияния, парила над залом, наслаждаясь зрелищем.

Но это настроение длилось недолго.

Призрак был неразрывно связан со стенами театра – он чувствовал каждый сквозняк, каждый шорох, каждое биение сердца внутри этих стен. И вдруг его нематериальное существо дрогнуло, уловив движение через одно из окон бокового корпуса – узкое, потайное окошко, через которое сто лет назад лазили воры и проходимцы. Сначала он не обратил внимания, зная, что там дежурит жандарм. Но через пару секунд его призрачное сердце сжалось, когда один из неизвестных, одетый в тёмный плащ, одним плавным движением руки снёс голову взрослому мужчине. Алый фонтан крови брызнул, окрашивая каменные стены и пол в яркий цвет, а часть черепа с волосами отлетела в сторону, оставив жандарма мёртвым на месте. Преступники, не теряя времени, начали стремительно проникать внутрь, их шаги гулко отдавались в коридорах.

Призрак театра тут же прекратил просмотр пьесы. Его форма растворилась в воздухе, оставив за собой лишь слабый шорох, и мгновенно перенеслась в лабиринт коридоров, готовясь встретить незваных гостей.