***

Утро следующего дня было ясным, но прохладным, с лёгким весенним ветерком, который гнал по небу редкие облака. Мы с Дотте ехали в карете обратно к поместью, и я чувствовал, как внутри меня разливается тихая радость. Карета поскрипывала на ухабах, колёса глухо стучали по дороге, покрытой тонким слоем инея, который хрустел под их весом, и грязи. В воздухе витал лёгкий запах древесины, смешанный с ароматом травяного чая, который мы прихватили из инадзумского ресторана. Также пахло рыбой, которую Дотте всё же взяла с собой, поведав, что Торе может из этого создать поистине изысканный деликатес.

Мы играли в тот же «Священный призыв семерых», и я не мог сдержать улыбку, глядя на то, как Дотте с азартом разыгрывает свои карты, особо не придерживаясь своей старой маски из официоза и холода. Я видел, что она в приподнятом настроении, и это было понятно: после вчерашнего разговора она наконец-то сбросила с себя груз вины и недомолвок, который давил на неё долгие дни, и смогла по-настоящему развеяться.

Я тоже был по-своему счастлив, потому что у меня наконец появились существенные очертания будущего, и это наполняло меня надеждой. За последние сутки многое изменилось. В Ривьене у меня теперь было почти собственное местечко в мире: просторная квартира, появились первые собственные документы: удостоверение личности, выписанное в местной канцелярии бесплатно по факту проживания в Ривьене и заявления Дотте, – простая бумага с печатью в виде герба города, но для меня она значила многое, как первый шаг к новой жизни. А ещё у меня появилась карточка искателя приключений, выданная в местном филиале гильдии, – ламинированный листок с моим именем и эмблемой гильдии в виде золотого компаса, открывающий доступ к источнику заработка и, конечно, к проблемам и приключениям.

Посещение гильдии было идеей Дотте, и она настояла, чтобы я зарегистрировался. Она провела меня по местному филиалу, показав доску с заданиями, где висели объявления, написанные от руки на пожелтевшей бумаге: поиск пропавших вещей, охота на монстров, сопровождение караванов. Её голос тогда был полон энтузиазма, а глаза горели, когда она объясняла, как правильно выбирать задания и на что обращать внимание, указывая на мелкие детали вроде уровня сложности и вознаграждения.

Но самым важным для меня стало то, что я наконец узнал местоположение Дома Очага.

Это было моё второе желание из трёх полученных, которое я озвучил Дотте, и она, не колеблясь, исполнила его, явно довольная тем, что желания у меня такие непритязательные и простые в исполнении. Вечером, вернувшись в квартиру, девушка достала из одного из шкафов старую карту Тейвата, потёртую по краям, с выцветшими красками, но всё ещё читаемую, и разложила её на столе, освещённом светом масляной лампы. Показав на юго-запад от Ривьена, она обвела пальцем изолированное место, окружённое густыми лесами и болотами, где на карте были нарисованы маленькие символы деревьев и топей.

— «Вот здесь, — сказала она, её голос был серьёзным, но спокойным. — Дом Очага, то самое отделение, где ты был. Далёкое место, труднодоступное. Без транспорта почти изолированное».

Она объяснила, что летом или осенью туда можно добраться за день-полтора, но сейчас, из-за погоды и особенностей местного климата, некоторые дороги стали непроходимыми – грязь, снег, миграция некоторых магических тварей и обледенелые участки сделали путь опасным. По её словам, дорога займёт с недельку, а то и больше, если совсем не повезёт.

Но так или иначе, теперь у меня была цель, которая приобрела за один день чёткие очертания, и я понимал, куда мне идти и куда отходить после того, как свершу свой «план». Дотте осталась непреклонна в том, чтобы не участвовать напрямую в моей авантюре, ведь конфликт с Организацией ей не нужен, как и профессору, но заверила, что сделает всё, чтобы я смог справиться сам.

— «Ты должен это сделать сам, Филипп, — сказала она, её взгляд был твёрдым, но в нём чувствовалась поддержка. — Но я подготовлю тебя. Ты будешь готов».

Мы продолжали играть, и я только что разыграл новую карту с изображением чашки чая из Ли Юэ, надеясь переломить ход игры, когда Дотте вдруг замерла, её ленивая чуть сонная улыбка исчезла, а взгляд стал острым, как лезвие. Она резко дёрнула рукой в воздухе, и карета с визгом остановилась, а я чуть не выронил карты, которые держал в руках.

— На выход, быстро! — скомандовала она, и двери кареты сами собой распахнулись с глухим стуком, видимо, по её воле, скрипнув на петлях.

Я не стал задавать вопросов – её тон не оставлял места для сомнений. Сердце заколотилось быстрее, и я, бросив карты на сиденье, где они рассыпались по ткани, выскочил из кареты вслед за ней, готовый к бою. Холодный воздух ударил в лицо, и я почувствовал, как мороз щиплет щёки, а под ногами захрустел тонкий слой снега, покрывавший дорогу. Я ещё не успел ничего разглядеть, как заметил впереди на дороге знакомую фигуру.

— Чего? — невольно произнёс я.

Это была… Торе?

Знакомая девушка стояла посреди дороги в десятке метров впереди, её фигура казалась почти призрачной на фоне серого, заснеженного пейзажа. Её привычная синяя поварская форма, некогда аккуратная и опрятная, теперь висела на ней лохмотьями, изодранная и пропитанная кровью. Ткань была разорвана на плечах и рукавах, обнажая глубокие раны – рваные порезы и царапины, из которых сочилась алая кровь, стекая по её бледной, почти мраморной коже тонкими струйками, оставляя за собой тёмные пятна на снегу.

Колпак, который она обычно носила, съехал набок, его белая ткань была измазана грязью, сажей и засохшей кровью, а несколько светлых прядей, некогда аккуратно убранных под него, теперь свисали в беспорядке, слипшиеся от пота и крови. Лицо Торе, обычно спокойное и сосредоточенное, было неузнаваемым: кожа побледнела до мертвенной белизны, под глазами залегли тёмные, почти чёрные круги, делая её взгляд глубоким и измученным. Её голубые глаза, когда-то яркие и светящиеся, теперь потускнели, подёрнутые дымкой усталости и боли.

В правой руке она сжимала меч с обломанным концом – тяжёлый, зазубренный клинок, покрытый пятнами засохшей крови и свежей грязи. Лезвие, изъеденное сколами и трещинами, выглядело так, будто прошло через десятки схваток. Правая рука дрожала от напряжения, запястье было покрыто синяками и ссадинами, а кожа вокруг него покраснела от недавнего давления – следы когтей или жёсткой хватки.

В левой руке Торе крепко держала три кожаные сумки – потёртые, с потемневшими от времени ремнями, набитые так плотно, что швы натянулись. Их вес явно тянул её вниз, но она не выпускала их, словно они были последним, что связывало её с прошлым.

— Р-ребята…

Когда она заметила нас, её губы дрогнули в слабой, почти болезненной улыбке, но тут же её тело пошатнулось. Ноги, покрытые рваными остатками формы и кровоточащими ранами на бёдрах, подкосились, и она рухнула на колени, снег хрустнул под её весом. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, каждый вдох сопровождался хрипом. Казалось, она вот-вот рухнет лицом вниз на холодную землю, покрытую тонким слоем льда и снега.

Дотте рванула к ней с быстротой хищника, её тёмный плащ взметнулся за спиной, как крылья, а сапоги оставили глубокие отпечатки в снегу. Она успела подхватить Торе в последний момент, не дав ей упасть полностью. Я подбежал следом, сердце колотилось от тревоги, а разум отказывался принимать увиденное.

Торе выглядела ужасно: её грудь вздымалась с трудом, каждый вдох давался ей с болью, а глаза начали стекленеть, веки дрожали, словно она балансировала на грани сознания. Кровь из ссадины на виске стекала по её щеке, смешиваясь с грязью, а тонкий порез на скуле, оставленный осколком, уже покрылся коркой. Она с трудом подняла взгляд на Дотте, её губы шевельнулись, и слабый, едва слышный шёпот сорвался с них, заглушаемый холодным ветром:

— В поместье… возвращаться нельзя…

Её голова бессильно упала на плечо Дотте, светлые волосы разметались по тёмной ткани плаща, и она потеряла сознание, продолжив глубоко дышать. Тело обмякло, став тяжёлым и безвольным в руках моей наставницы. Меч выпал из её ослабевшей руки, с глухим стуком ударившись о землю, где снег тут же начал таять под ещё тёплой кровью, стекавшей с лезвия. Сумки, которые она так упорно держала, выскользнули из левой руки и упали рядом, одна из них раскрылась, обнажив внутри несколько знакомых кристаллов и обугленные книги – остатки того, что, видимо, было лабораторией.

Я посмотрел на Дотте, ожидая её привычной решительности, но вместо этого увидел, как её лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло. Её глаза расширились, а руки, державшие Торе, слегка задрожали – она явно не ожидала увидеть девушку в таком состоянии. Раны Торе, её измождённый вид, кровь, пропитавшая снег, – всё это на миг выбило Дотте из колеи, и я понял, что ждать её указаний нет времени.

— Блять!.. Я принесу медикаменты! — выкрикнул я, не теряя ни секунды, и бросился обратно к карете.

Мой голос эхом разнёсся по пустынной дороге, а ноги проваливались в снег, пока я бежал к набору с зельями и бинтами, который, как я помнил, лежал под сиденьем. Мысли путались, но одно было ясно: Торе пережила нечто чудовищное…

Конец второго Акта