***

Кухня поместья встретила нас приятным запахом чего-то сливочного, с лёгкими нотками корицы. Здесь, как и всегда, было удивительно уютно, словно это место впитывало в себя тепло каждого, кто когда-либо готовил здесь. Пространство не выглядело стерильным или вылизанным, но в этом и крылась его прелесть: в зоне кухни на полках аккуратно стояли банки с приправами, на столе лежала стопка полотенец, в углу виднелся небольшой глиняный чайник с узорами, а под потолком сушились пучки трав.

Торе уже ждала меня у массивного деревянного стола. На ней был всё тот же белый поварской колпак, который чуть криво сидел на её голове, и передник с лёгкими мукой отпечатками. В ярких голубых глазах девушки читался явный энтузиазм, а губы тронула лукавая улыбка, как у человека, который замышляет нечто грандиозное.

— Итак, добро пожаловать на первую практическую часть твоей реабилитации! — торжественно объявила она, вскинув руку, будто встречала новобранца в своём королевстве.

— Практическую? — я усмехнулся, мельком оглядев стол.

На нём лежали продукты: несколько кусков хлеба, яйца, молоко, сахар, кусочек масла и несколько маленьких баночек с подписями.

— Разве ты думал, что восстановление после протезирования – это скучные тренировки с мячиками и перетирание крупы пальцами? Нет-нет, это старомодно! Восстановление должно приносить удовольствие.

Она хлопнула в ладоши.

— Сегодня ты научишься готовить панпердю.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Это звучит так, словно ты придумала название только что.

Торе всплеснула руками, изображая крайнюю степень возмущения.

— Как ты можешь! Панпердю – это не просто завтрак, это магия, превращающая зачерствевший хлеб в нечто восхитительное! — девушка сделала выразительный жест в воздухе. — Хлеб впитывает молочно-яичную смесь, карамелизуется на сковороде, становится снаружи хрустящим, а внутри нежным, как облачко! Добавляем немного сахара, каплю ванили, щепотку корицы… — она мечтательно закатила глаза. — И вуаля, кусочек счастья на тарелке.

Я хмыкнул.

— Любимое блюдо Дотте?

Торе довольно кивнула.

— О да. Конечно, она сделает вид, что ей всё равно, но я-то знаю. Стоит поставить перед ней тарелку панпердю, и у неё появляется тот самый взгляд…

— Какой?

— Как у котёнка, который пытается сохранить достоинство, но его выдают уши.

Я представил это и не сдержал улыбку.

— Ну хорошо, раз ты так нахваливаешь, покажи, что делать.

Торе энергично развернулась к столу.

— Начнём с хлеба! Нарезаем крупными кусками, вот так.

Я без лишних слов взял нож и принялся за дело. Лезвие скользило легко, и я был доволен тем, что протез работал точно так же, как моя старая рука. Даже лучше.

Но стоило мне попытаться разбить яйцо, как уверенность начала рушиться.

Я ударил скорлупу о край миски – не слишком сильно, но пальцы рефлекторно сжались с лишним усилием. Итог: белок и желток растеклись по столу, а мелкие осколки скорлупы прилипли к металлу.

— Оу! — прыснула Торе, прикрывая рот рукой. — Ну вот и первая сложность.

Она ловко схватила полотенце, быстро вытерла грязь и сунула мне новое яйцо.

— Давай ещё раз. И спокойно. Помни, это не ты подстраиваешься под протез, а он под тебя.

Вздохнув, я взял яйцо поудобнее, постучал… и на этот раз всё прошло гладко.

— А вот и победа! — с одобрением кивнула Торе. — Видишь? Всё дело в контроле.

Я улыбнулся и продолжил, а она, не переставая следить за процессом, заговорила:

— Кстати, знаешь, что мужчины готовят лучше женщин?

Я бросил на неё взгляд.

— Ты сейчас к чему?

— По слухам, — пояснила она, подперев подбородок. — Но на практике проверить не на ком.

— Профессора пробовала привлечь?

— О, не дай Архонты. Он за всю жизнь на кухне появлялся раза три, и каждый раз это заканчивалось катастрофой.

Я усмехнулся.

— Думаешь, если бы он взялся за готовку, это был бы идеальный суп?

Торе задумалась.

— Возможно. Но к нему шла бы инструкция на двадцать страниц.

Мы оба тихо рассмеялись.

Но хозяйка поместья не отвлекалась от дел, но в её движениях появилось едва уловимое напряжение. Она уверенно управлялась с мисками, венчиком и горячей сковородой на плите, не переставая объяснять процесс готовки, однако что-то в её голосе стало другим – словно она старалась чем-то себя отвлечь.

— Смотри, главное – не передержать, — начала она, следя за хлебом, пропитывающимся в яичной смеси. — Карамелизированная корочка должна быть именно золотистой, чуть хрустящей, но не пересушенной. Если передержишь, вкус испортится, появится неприятная горчинка, а нам это ни к чему, верно?

Она ловким движением переложила ломтик на раскалённую сковороду. Масло зашипело, заполняя кухню сладковатым ароматом ванили, корицы и сливочного масла.

Я наблюдал за ней, стараясь запомнить каждое движение. До этого момента мне казалось, что мой новый протез работает ничуть не хуже, чем настоящая рука. Но стоило взять ложку и попытаться её зажать, как я вдруг почувствовал небольшую неуверенность – пальцы слушались меня, но будто через задержку. Словно я управлял ими не напрямую, а через какую-то невидимую преграду.

— Держи, попробуй сам, — сказала Торе, передавая мне миску с пропиткой.

Я принял её, но стоило мне попытаться повторить её движения, как пальцы дрогнули, и несколько капель смеси упали на деревянный стол.

— Ой, осторожнее, — мягко заметила она, взглянув на меня с лёгким прищуром, но без укора. — Не волнуйся, это нормально. Ты же не думаешь, что реабилитация – это просто красивое слово?

Я усмехнулся и попробовал ещё раз, на этот раз успешнее.

Но внезапно Торе замолчала.

Она сцепила пальцы в замок, выпрямилась, будто собираясь с мыслями, и вздохнула.

— Филипп… — её голос стал тише, и, что удивительно, серьёзнее. — Скажи, если тебе не сложно, можешь ли ты… стать для меня… господином?

Я моргнул, не сразу понимая смысл её слов.

— В каком… смысле?

Учитывая наклонности Торе и яркость недавнего сна, слово «господин» вызывало у меня смешанные чувства, особенно в контексте предложения взять на себя эту роль.

Торе отвела взгляд, будто ей самой стало неловко от того, что она только что произнесла. Её рука с лопаточкой слегка дрогнула, когда она переворачивала ломтик хлеба.

— Ты ведь… уже понял, что я немного странная. Совсем чуть-чуть, — тихо заговорила она, не поднимая глаз. В её голосе скользнула тень сомнения, словно она опасалась услышать насмешку в ответ. — И одна из моих странностей заключается в том, что мне нужен кто-то… кто стоит выше. Наставник. Начальник. Босс. Владелец. Кто-то, кто даст мне направление… смысл.

Она говорила это глухо, будто пытаясь сама себя убедить, что говорит правильные вещи.

— Сейчас таким человеком для меня является профессор, — продолжила она, сжав пальцы. — Но он сам говорил мне не раз, что может однажды просто исчезнуть. Что-то может случиться. В любой момент. И тогда… что делать мне?

Она бросила на меня короткий взгляд – изучающий, осторожный, но с лёгким вызовом, будто проверяя мою реакцию.

— Дотте и профессор говорят, что свобода – это хорошо. Что это дар, к которому все должны стремиться. Но… я не считаю так. Я никогда этого не понимала. Мне не нужна свобода. Мне нужно другое. Мне нужно знать, что я важна для кого-то. Что я нужна, что всё же могу приносить пользу, что не являюсь ни на что негодной ошибкой…

В её голосе послышался слабый надлом, но она быстро взяла себя в руки, выпрямилась и посмотрела на сковороду, будто весь этот разговор был чем-то обыденным.

— Это звучит странно, да? — спустя пару секунд добавила она и криво улыбнулась. — Наверное, даже глупо. Поэтому… если хочешь, можешь просто сделать вид, что этого разговора не было.

Я внимательно смотрел на неё. Если я сейчас промолчу, она просто отмахнётся от всего. Закроется. Больше никогда не заговорит об этом. Куча вопросов – оттолкнёт и позволит сменить тему.

Поэтому я не дал ей договорить.

— Хорошо, — спокойно сказал я, хотя не понимал до конца на что именно соглашаюсь.

Она замерла.

— Правда?..

Я кивнул.

— Правда. Я согласен.

Торе медленно подняла на меня глаза. На её лице отразилось изумление, а потом… облегчение. Тёплое, тихое, почти неуловимое. Она впервые за всё это время выглядела так, будто гора свалилась с её плеч.

А затем она хмыкнула, легонько махнув рукой.

— Спасибо, Филипп. Но не заморачивайся над моими странностями. Это всего лишь… подстраховка. Всякое может случиться в будущем, и я хочу быть к нему готова…

Где-то на плите громко зашипело масло.

— Ой! Панпердю закипает! Лопаточку.

Я поспешно схватил деревянную лопатку и перевёл внимание на готовку. Но в голове у меня было слишком много мыслей. И я понимал, что просто так они не исчезнут.

***

Я шагал по коридору, стараясь держать поднос ровно, чтобы не расплескать соус и не уронить кусочки этого… пердю. Горячий, сладкий аромат тянулся за мной тонкой дымкой, наполняя пространство запахом карамелизированного сахара, сливочного масла и лёгких нот ванили.

Но мысли были далеко не о еде.

Разговор с Торе никак не выходил из головы.

Этот книжный озабоченный партизан, как и следовало ожидать, мгновенно сделала вид, что ничего не было. Что никакого странного вопроса не прозвучало, никакого откровения не случилось. Что готовка – это единственное, о чём стоило говорить и думать.

В каком-то смысле я её понимал. Разговор явно дался ей нелегко. В голосе была эта… неуверенность. Смущение. Может, даже страх. Торе не привыкла к таким темам, не привыкла открываться. И пусть она вела себя так, будто обсуждала что-то незначительное, по голосу, по движениям, по тому, как она сцепила пальцы в замок, было понятно – она долго собиралась с мыслями. Долго решалась. А потом, получив согласие, тут же попыталась отпихнуть разговор подальше, как ненужную вещь, что случайно выпала из кармана.

Как будто это просто… подстраховка. Как она сама сказала.

Но была ли?

Она пыталась скрыть волнение, но я видел: когда я согласился, её словно отпустило. Напряжение спало. Не до конца, но ощутимо. И всё же она не хотела углубляться в тему. Не сейчас.

Причины могли быть разные. Может, сам факт разговора отнял у неё больше сил, чем она ожидала. Может, сочла, что объяснять дальше бессмысленно. А может, не знала, как сформулировать.

Я мог бы надавить, вытянуть больше деталей. Но стоило ли? Сейчас уже поздно рассуждать на тему «может быть, да кабы». По факту: у меня появилась… слуга? Последователь? Союзник? Вопрос терминологии открыт. Но если не зацикливаться на странности ситуации, в целом Торе – полезный человек. Отличный мечник. Хозяйка с практичным складом ума. И вроде как друг. Если смотреть глобально, такие личности в союзниках – это подарок судьбы.

И всё же меня не отпускал другой, более важный вопрос.

Почему это всплыло сейчас?

Я понял, что, скорее всего, меня выбрали в качестве «наследника» профессора, которому передают слуг по какой-то особой традиции. Но ведь Дотторе не собирается… умирать? Он, конечно, давно не молод, но и стариком его не назвать. Или дело в другом? Не связано ли это с приездом той Катерины, что чётко обозначила срок в один год? Я не любил недосказанность. А тут ощущение, что я стою перед чем-то важным, но меня упорно держат в неведении.

Эта мысль мне определённо не нравилась. Но никто не мчался ко мне, запинаясь о собственные ноги, чтобы разжевать ситуацию и выдать все ответы. И, наверное, это было к лучшему. Но вот чего мне точно не хотелось – так это чтобы в этом месте начали происходить чрезвычайные события, пока я здесь. Хотя если уж совсем честно, мне вообще не хотелось, чтобы тут что-то происходило. Привык я к этому месту и людям, чего я не мог сказать о Доме Очага.

Я подошёл к двери Дотте, остановился, выдохнул, выравнивая дыхание и готовясь к вероятному отказу, и постучал костяшками пальцев.

— «Тук-тук-тук»

— Учитель? Я могу войти? — негромко произнёс я, прислушиваясь к тишине за дверью.

Раздался шум, словно что-то большое упало, гулко ударившись о пол. Я замер, не успев даже спросить, что там случилось, как из-за двери раздался голос Дотте:

— Заходи.

Голос звучал устало, но с привычной ноткой властности, которая не оставляла места для сомнений. Держа поднос в одной руке, я толкнул дверь протезом и шагнул внутрь. Комната девушки предстала передо мной: прибранная, чистая, строгая, почти аскетичная. Никакого хаоса, никаких следов того разгрома, который мог бы объяснить недавний грохот. Дотте сидела за рабочим столом, слегка сгорбившись, с листом бумаги в руках. Голубые волосы, чуть растрёпанные, спадали на плечи, а алые глаза, скрытые за тонкими стёклами очков, казались потускневшими от усталости. Видимо, она действительно работала всю ночь. Её вид – сосредоточенный, но измотанный – резко контрастировал с тем, что успела рассказать Торе. Завуалированно, конечно, но достаточно ясно: Дотте, мол, из-за меня, из-за потери моей левой руки и замены её на протез, ушла в запой.

Я сделал шаг вперёд, и тут же в нос ударил запах.

Алкоголь. Вино.

И не какое-то дешёвое пойло – аромат был тонким, глубоким, с нотами выдержки. В прошлой жизни я немного разбирался в таких вещах, и этот запах говорил о чём-то дорогом, изысканном. Но сколько бы я ни оглядывался, источник грохота так и не попался мне на глаза. Ни опрокинутого шкафа, ни упавшей стопки книг – ничего. Комната оставалась безупречной, как будто шум был лишь плодом моего воображения.

Хозяйка, однако, быстро напомнила о своём присутствии.

— Хм, сегодня ты в роли официанта? — спросила Дотте с лёгкой ухмылкой, не отрывая взгляда от бумаги.

Я поставил поднос на край стола, стараясь не задеть её бумаг, и пожал плечами.

— И не только – меня сегодня назначили су-шефом, и этот завтрак приготовил я под контролем Торе. Она, похоже, решила, что ты тут голодаешь в своём… — я обвёл взглядом комнату. — Научном уединении.

Дотте наконец подняла глаза, посмотрела на поднос, потом на меня. Ухмылка стала чуть шире, но в ней сквозила усталость.

— Панпердю, значит? — она чуть прищурилась, словно оценивая мои кулинарные старания. — Выглядит неплохо.

Я хотел было ответить, но она уже отложила бумагу, потянулась к подносу и взяла кусочек, небрежно откусив. На мгновение её взгляд стал задумчивым, почти отстранённым, но тут же вернулся ко мне.

— Ну, раз уж ты здесь, садись. Расскажешь, что там Торе наплела про меня на этот раз. И не стой столбом – от этого запаха ванили у меня уже голова кружится.

Однако у меня было своё мнение на этот счёт.

Не спрашивая разрешения, я решительно направился к окну. Распахнул широкие створки одним движением, впуская свежий утренний воздух, который тут же ворвался в комнату, разгоняя тяжёлую смесь запахов. Дотте вскинула бровь, бросив на меня быстрый взгляд, но ничего не сказала. Её пальцы замерли, и я заметил, как она слегка сжала губы – то ли от удивления, то ли от осознания, что её маленький секрет с вином стал чуть заметнее. Она молча продолжила есть, но теперь в её движениях появилась лёгкая напряжённость, будто она ждала, что я скажу что-то ещё.

Открыв окно, я впервые взглянул на комнату с этой стороны. Утренний свет падал на стол, освещая хаос из бумаг, колб и каких-то металлических деталей, которые я раньше не замечал. Мой взгляд скользнул ниже, и под столом, слева, я увидел пару бутылок – одну винную, тёмную, с потёртой этикеткой, и другую, явно дорогого коньяка, с золотистой жидкостью внутри. Они стояли там, небрежно приставленные к ножке стола, как будто Дотте не успела их спрятать. Это было не просто вино – это был знак, что что-то её тревожит, и она не хотела, чтобы это заметили.

Я сделал шаг. Дотте сидела напряжённая, её плечи слегка приподнялись, а пальцы сжали кусочек блюда чуть сильнее, чем нужно. Решив разрядить обстановку, я подошёл к ней сзади и наглейшим образом положил руки ей на плечи, слегка сжав их.

— Торе посоветовала развивать мелкую моторику, — быстро произнёс я с лёгкой усмешкой, начиная медленно массировать её напряжённые мышцы. — Говорит, это помогает легче адаптироваться к новой конечности.

Её тело на мгновение окаменело под моими руками. Я почувствовал, как она задержала дыхание, но через секунду она выдохнула и расслабилась, позволяя мне продолжать. Мои пальцы скользили по её плечам, разминая тугие узлы, которые, похоже, копились там не один день. Её кожа была тёплой даже через ткань рубашки, и я заметил, как её голова слегка наклонилась вперёд, поддаваясь моим движениям.

Нагло? Рискованно? О да, безусловно.

Но играть роль послушного ученика, кивающего на каждый её приказ, мне давно надоело. К тому же, она выглядела кисленько – усталая, с лёгкими тенями под глазами, которые не скроешь ни сарказмом, ни холодом, ни вином. А я, похоже, за пару минут выдал ей такую гамму эмоций, что она даже не знала, как реагировать. И, чёрт возьми, это было весело.

Впрочем, сама виновата. Я хорошо помнил одну из наших первых тренировок, когда она решила показать мне «специфику массажа и разогревания мышц». Тогда она мяла меня, как какую-то игрушку, с той же бесцеремонностью, с какой сейчас ела мою пердю. Её руки – сильные, уверенные – тогда прошлись по каждому моему мускулу, будто я был куском теста, который нужно размять перед выпечкой. Она ещё посмеивалась, глядя, как я морщусь от её нажима, и бросала что-то вроде: «Терпи, это для твоего же блага».

Теперь же роли поменялись, и я с удовольствием возвращал долг.

— Книжки Торе всё же могут быть полезными, — как-то неуверенно добавила она, и в её голосе проскользнула тень насмешки. — Что, подчерпнул пару трюков из её похабных романов? Массаж, значит?

Я хмыкнул, усиливая нажим на её плечи, чувствуя, как напряжение под моими пальцами постепенно тает.

— Ну, мне ещё есть куда стремиться, — ответил я, стараясь держать тон лёгким. — Совсем недавно узнал, что есть ещё тома моего любимого романа, о которых я даже не подозревал. Так что, считай, я пока только ученик.

Дотте окончательно расслабилась под моими руками: её плечи плавно опустились, словно сбросив невидимый груз, а дыхание выровнялось, став глубоким и спокойным. Она отложила недоеденный кусочек панпердю на поднос, оставив на пальцах лёгкий блеск карамельного соуса, и чуть повернула голову, бросив на меня косой, но удивительно мягкий взгляд.

— Как рука? — спросила она, и в её голосе не было привычного сарказма – только чистое, ненавязчивое любопытство, почти забота.

— Если честно, разницы почти нет, — ответил я, продолжая мягко разминать её шею. — Ни боли, ни дискомфорта, ничего такого, что отличало бы её от старой. Есть мелкие нюансы, но они пустяковые – пара недель реабилитации, и всё сгладится. Честно говоря, мне даже кажется, что такая рука – это плюс. А если надоест, профессор сказал, что можно пришить живую, только донора найти придётся…

— Хм, — Дотте усмехнулась, уголок её губ дрогнул в лёгкой улыбке. — Как и говорил профессор, ты принимаешь это на редкость спокойно.

— Протез настолько хорош, что мозг даже не заметил потери, — пожал я плечами, повторяя слова Дотторе. — Вот и весь секрет. Хотя Торе уверяла, что мой учитель чуть ли не рыдал надо мной от переживаний.

Дотте фыркнула, но в этот раз без привычной резкости — скорее с усталой иронией.

— Торе, как всегда, всё драматизирует. Я не отказываюсь от своих слов тогда – про хищников тебя предупреждали. Но потеря руки… это не то, к чему я стремилась в том испытании. Это серьёзно, Филипп, и ты ещё не до конца понимаешь, насколько. Моя ошибка как наставника, и я не собираюсь её оправдывать или выгораживать себя. Это моя вина, и я прошу за неё прощения, — девушка сделала паузу, её голос стал чуть тише. — К твоему желанию, что ты получил тогда, я добавляю ещё два. И можешь звать меня просто по имени, неформально. Считай это… жестом доброй воли.

— Какой щедрый и чуткий у меня учитель, — протянул я с лёгкой насмешкой, но в душе её слова задели что-то тёплое.

— Именно так. Цени меня, — бросила она с лёгкой насмешкой, но тут же её тон стал строже, почти как у учительницы: — Но с первым желанием — всё в разумных пределах и строго по контракту с профессором. Крукабену я убивать не побегу, и в постель с тобой не прыгну, так что выкинь свои фантазии из головы.

— Какая… жалость, — кивнул я с притворной грустью, задумчиво прикидывая, что из двух потерь было бы обиднее.

А были ли у меня такие мысли?

Учитывая, как выглядит Дотте, мой весёлый возраст и те книжки, что порой расписывали в ярких красках всякие штуки, которые в прошлом мире сочли бы незаконными, фантазия у меня бурлила чуть ли не каждый день. Но если серьёзно, я до сих пор не мог понять, как воспринимать Дотте. Вопрос, прямо скажем, вообще непростой… Старшая сестра, пожалуй, ближе всего из того, что приходило мне в голову. Желание как к женщине она, конечно, вызывала, но вот условное желание дать ей пинка под жопу и заставить съесть что-нибудь вроде «перды» было куда сильнее.

Но интересно как она на это отреагировала. Прямо не в бровь, а в глаз. В постель она, значит, не прыгнет… Погодите-ка, а что, такая… «опция» в теории вообще была на столе, раз она ставит её в один ряд с убийством Крукабены?

— Жизнь – сплошное разочарование, привыкай, — отрезала она, но в её голосе мелькнула тень улыбки. — Хотя эта горечь в твоём тоне… заставляет задуматься, что именно тебя так расстроило. Впрочем, мне лучше не знать. Давай-ка, озвучь своё первое желание, пока я совсем не растаяла под твоими руками. — Дотте чуть шевельнулась, сонно пробормотав: — Пониже… да, вот так…

Я задумался, ведь изначально рассчитывал только на одно желание. Её предложение застало врасплох, но я быстро собрался.

— Хочу поехать с тобой в ближайший город, — сказал я, чуть усилив нажим на её плечи. — И вообще иметь возможность выезжать за пределы поместья под твоим присмотром.

— Изоляция надоела? — хмыкнула она, но в её тоне не было осуждения.

— Есть в ней свои плюсы, но хочется мир повидать, подготовиться к будущему. А то получается, из одной клетки в другую попал чуть побольше. Выкинут меня после контракта, а я буду как слепой котёнок – потерянный, беспомощный.

Дотте ненадолго замолчала, словно обдумывая мои слова, а потом кивнула.

— Я сама собиралась обсудить это с профессором позже, — призналась она. — Но раз ты поднял тему, проблем со сроками не вижу. Считай, желание исполнено. И кстати, можешь уже готовиться – сегодня вечером я по расписанию еду в город. Если ты в таком порядке, что смеешь нагло лапать своего учителя, значит, отпуск закончился, и пора возвращаться к рутине.

Она нехотя отстранилась от моих рук, выпрямляясь на стуле. Её движения были ленивыми, но в них чувствовалась привычная властность.

— Иди, расскажи Торе о своих «успехах» со мной, — добавила она с лёгкой насмешкой. — Уверена, она взвизгнет от восторга, узнав, что я дала тебе себя потрогать. А мне сейчас нужен только крепкий сон. Свободен.

— Спокойного сна, — кивнул я, бросив на неё последний взгляд, и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь.

В коридоре я остановился, ощущая лёгкий прилив удовлетворения. Дотте, такая строгая и непроницаемая, сегодня дала слабину – и её извинения, и эта неожиданная щедрость с желаниями, и даже её расслабленная поза под моими руками оставили тёплое послевкусие. Я улыбнулся сам себе и направился к Торе, предвкушая её реакцию на мой рассказ.

***

Я сидел в карете напротив Дотте, покачиваясь в такт мягкому движению по заснеженной дороге. За окнами расстилался густой зимний хвойный лес, окутанный ночной темнотой, которую прорезали лишь серебристый свет луны да дрожащие лучи внешних фонарей кареты. Сосны, укрытые снежными шапками, высились вдоль тропы, словно молчаливые стражи, а их хвоя изредка цепляла борта, оставляя за собой слабый шорох. Внутри же царила уютная, почти домашняя атмосфера: тёплый свет винтажных ламп, закреплённых на стенах, отбрасывал мягкие золотистые блики, а стол между нами был завален картами и кубиками.

Карета была наполовину забита ящиками – я сам грузил их под строгим взглядом Дотте, которая заявила, что это «отличная разминка для руки». Протез, к слову, слушался меня безупречно, и я даже начал находить удовольствие в этой физической нагрузке, хотя спина всё ещё ныла от непривычного усилия после долгого лежания на кровати. Дотте же сидела напротив, небрежно скрестив ноги, и управляла самоходной каретой через артефакт – тонкое кольцо на указательном пальце, которое слабо светилось голубоватым сиянием. Она могла бы сосредоточиться на дороге, особенно в такую ночь, когда лес казался бесконечным лабиринтом теней, но нет – ей приспичило похвастаться своей новой игрушкой.

— «Священный призыв семерых», — объявила она с едва скрываемым энтузиазмом, выкладывая передо мной деревянный чемоданчик ручной работы. Это была карточная игра на двоих: колоды по тридцать карт, три карты персонажей и восемь кубиков с символами элементальных стихий на гранях. Цель проста – обнулить здоровье персонажей противника. Обычная коллекционка, подумал я сначала, но стоило Дотте открыть чемоданчик, как я понял, что это не просто игра.

Набор был определённо мажорный, явно не из дешёвых: поле для игры встроено прямо в крышку, отсеки для карт и кубиков вырезаны с ювелирной точностью, а кнопка сброса кубиков – маленькая, но изящная – щелкала с приятным звуком, отправляя их в специальный лоток. Карты же были настоящим чудом: плотные, с какой-то магической голографической анимацией, словно кто-то засунул гифки в кусочки картона. Персонажи – знаковые фигуры Тейвата и отдельных стран, монстры, здания, магические явления – оживали при каждом розыгрыше. А ещё звуки: шорох ветра, треск молнии, звон стали – каждый эффект сопровождал действие карты. Но самое впечатляющее – элементальные проявления. Когда Дотте разыграла карту электро-персонажа, крошечный разряд действительно выстрелил из её карты и ударил в мою, с шипением сняв очки здоровья. Я даже подался вперёд, не веря своим глазам.

— Где ты это взяла? — спросил я, не скрывая восхищения, пока кубики катились по столу после моего хода.

— Купила недавно, — ответила она, небрежно пожав плечами, но в её голосе проскользнула нотка гордости. — Ещё не играла, только слышала, как расхваливают. Ждала, пока ты оклемаешься. Ты же у нас достойный противник, Филипп, не какой-нибудь деревенский простофиля.

Её тон был завуалированно хвастливым, как у девчонки, которая наконец-то накопила на заветную игрушку, а не как у взрослой тёти, привыкшей к серьёзным делам. Она явно наслаждалась моментом, и я не мог её винить – игра и правда была потрясающей. Мы с головой ушли в партию: я разыгрывал карты пиро-стихии, поджигая её персонажей крошечными язычками пламени, а она отвечала гидро-атаками, от которых на столе оставались капли воды. Иногда она закрывала глаза и замолкала, сосредотачиваясь на управлении каретой – кольцо на её пальце вспыхивало ярче, и я чувствовал, как повозка чуть замедляется, обходя неровности пути. Но стоило ей открыть глаза, как она тут же возвращалась к игре, бросая мне вызов с лёгкой ухмылкой.

— Ты слишком осторожничаешь, — поддразнила она, разыгрывая карту с громким раскатом грома. — Бей сильнее, или я тебя раздавлю.

— Смотри, не перехвали себя, учитель, — парировал я, бросая кубики и вызывая огненный вихрь, который с треском обрушился на её поле.

За игрой время летело незаметно. Лес за окнами всё ещё тянулся бесконечной чёрной стеной, но луна уже клонилась к горизонту, а первые проблески рассвета начинали робко пробиваться сквозь ветви. Карета мягко покачивалась, и я понял, что мы уже совсем скоро окажемся в городе.