***

— Ах-х… В жопу такую жизнь… — едва слышимо просипел я, лёжа на каменистом берегу и прижимая ладонь к правому глазу. — Ха-ха… Как же больно… А-а…

Я не просто так валялся тут, корчась и стоная, вжимаясь то спиной, то боками в холодные камни, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Всё это имело свою цепочку событий, и, будь у меня возможность, я бы дал себе по голове, чтобы её прервать до того, как стало слишком поздно.

Но нет. Я сделал то, что сделал.

Всё началось с того, что я, достаточно беспечно, порылся в оставленной сумке и достал оттуда небольшой стеклянный флакончик дорогого вида с мутноватой серой жидкостью. О нём как раз шла речь в письме. Крышка была сделана с умом – в неё была встроена пипетка, так что пользоваться этим должно было быть удобно. Меня это не насторожило. Почему бы и нет? У меня в прошлом был опыт взаимодействия с разными глазными каплями, и я прекрасно знал, что некоторые из них бывают неприятными, иногда жгучими, но в целом терпимыми. Да, иногда от них щиплет так, что слёзы текут, но это ничего страшного. Это можно перетерпеть.

Так что я спокойно набрал немного раствора и, не задумываясь, направил пипетку к глазу. Всего мгновение – и капля коснулась роговицы.

И это был пиздец.

Не просто щипание. Не просто жжение.

Нет.

Это было так, будто ко мне внезапно подбежал какой-то здоровенный кузнец с огромными ручищами, взмахнул кувалдой, и с силой, что позволяет тело человеческое, с размахом вогнал в мой глаз огромный ржавый гвоздь.

Боль вспыхнула мгновенно, заполняя всё моё существование, сжигая его до самого основания. Мир содрогнулся, я рефлекторно дёрнулся и упал обратно на камни, но тело тут же парализовало, выгнув дугой. Спину будто впечатало в камни, дыхание перехватило, а из горла вырвался хриплый, сдавленный звук, больше похожий на предсмертный стон, чем на крик.

Глаз – нет, весь череп – горел. Казалось, что кто-то вылил внутрь расплавленный металл и размешал его длинной иглой, методично, тщательно, чтобы я прочувствовал каждый прокол, каждую вспышку боли. Перед глазами плясали белые, красные, чёрные пятна, хаотично сменяя друг друга, словно кто-то поставил мне в голову сломанный фонарь, который бесконечно мигал в случайном порядке.

Я пытался выдохнуть, но лёгкие словно сжались, воздух застрял в горле, и вместо крика вырвался лишь жалкий, сдавленный всхлип.

Это даже не сравнится с отплясыванием чечётки Крукабены на мне.

Нет.

Это был пиздец.

Меня пронзало волнами боли, которые откатывались и снова накатывали, не давая ни секунды передышки. Я не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Единственное, что пробилось сквозь этот кошмар – это звук разбивающегося стекла. Ещё в первые секунды где-то рядом с моими пальцами флакончик с глухим треском ударился о камни и разлетелся на осколки.

И… слава богу.

Значит, ничего больше капать не нужно ни в левый, ни в правый глаз.

— Фух… — прохрипел я, хватая ртом воздух, пока тело постепенно отпускало из ледяного захвата боли. Грудь тяжело вздымалась, влажная рубашка прилипала к спине, а сердце колотилось так, будто вот-вот решит выбить себе выход где-нибудь через рёбра.

Только спустя минут двадцать, может, больше, я начал приходить в себя. По крайней мере, уже мог осознавать окружающую реальность, а не только концентрироваться на мучениях.

Но убирать руку с глаза я всё равно не спешил.

А вдруг он там просто… разъелся?

Была не самая приятная, но логичная мысль: а если под ладонью сейчас просто пустая глазница? Если от глаза осталась только кровавая каша?

Но медленно, с огромным трудом преодолевая страх, я всё же решился. Осторожно убрал руку. Сделал глубокий вдох.

И открыл глаз.

Мир передо мной всё ещё был… но изменился.

Я видел. Я мог различать деревья, небо, облака, свои руки, но всё это было словно завёрнуто в плотное покрывало серых оттенков. Насыщенных, глубоких, холодных. Цвета исчезли, оставив после себя лишь полутона, словно кто-то выкрутил контраст и отключил всю остальную гамму.

Я попытался сосредоточиться, рассмотреть больше деталей, но глаз тут же защипало.

Пришлось зажмуриться.

Но, чёрт возьми, он хотя бы был.

Глубоко выдохнув, я наконец сел, опершись на ладони. Мир уже не качался подо мной, а сердце начало находить более-менее адекватный ритм.

В пизду этот экзамен.

В пизду этот мир.

Пытка, блять.

***

В дальнейший путь я двинулся не сразу.

Сперва нужно было убедиться, что я снова чувствую своё тело и могу нормально передвигаться. Размял затёкшие мышцы, медленно вращая плечами и шеей, хотя каждое движение отзывалось глухой болью. Колени, локти, рёбра – всё ныло после недавней дуэли, словно внутри меня разлили расплавленный металл, который застыл коркой под кожей. Пальцы не сразу слушались, а правый глаз продолжал колоть, будто внутри него плясали тысячи крошечных иголок.

Чтобы окончательно прийти в себя, я решил освежиться – пару раз резко опустил голову в ледяную воду заводи. Первый раз слишком резко – дыхание сбилось, и я чуть не хлебнул воды, но в последний момент успел отдёрнуться. Второй раз уже осмысленно – задержал дыхание, дал холоду пройтись по коже, пробирая до самого позвоночника. Холод был таким, что казалось, будто вместо воды я нырнул в чистый лёд, а сама река вот-вот скуёт меня в своей толще.

Но это помогло. Головная боль слегка отступила, мысли прояснились, и я наконец решился посмотреть на себя.

В отражении воды меня встретил перекошенный, измученный взгляд. Левый глаз выглядел как обычно – уставший, но всё же нормальный. А вот правый…

Он выглядел так, будто его только что окунули в кипяток. Белок налился кровью, покрывшись тонкой сеткой лопнувших сосудов, а зрачок сузился до такой степени, что казался крошечной чёрной точкой в этом багровом месиве. Я ожидал чего угодно: что он потускнеет, что будет затянут бельмом, что, возможно, вообще начнёт растворяться, превращаясь в пустую впадину.

Но он работал.

Правда, картинка, которую он показывал, была всё такой же странной.

Мир, который видел мой правый глаз, был совершенно другим. Не просто тусклым или мутным, а полностью лишённым привычных красок. Всё, что я знал – лес, деревья, редкий снег, вода, даже собственные руки – окрасилось в оттенки серого, как старая, потрёпанная временем фотография.

Это было не просто отсутствие цвета, а что-то иное. Глубокая, насыщенная тьма, в которой можно было утонуть.

Я моргнул, вновь глядя в отражение. Левый глаз показывал мир привычным – холодное небо, тёмно-зелёные ели, чистый белый снег, струящийся водопад. Но стоило мне открыть правый, и всё вокруг будто погружалось в другой, чуждый слой реальности.

Эта двойная картинка моментально вызывала дискомфорт. Голова тут же запульсировала глухой, тупой болью, как будто в черепе кто-то взялся долбить кувалдой по наковальне. Это было невозможно долго терпеть – приходилось то один глаз закрывать, то другой, пытаясь хоть как-то адаптироваться.

Но самое странное обнаружилось чуть позже, когда я снова посмотрел вокруг.

Мой правый глаз видел не только мир, но и то, что раньше мне было недоступно.

В этой глубокой серой мгле мелькали огоньки. Нет, не просто огоньки – всполохи элементальной энергии, рассеянные в воздухе, как сотни крошечных светлячков. Я не сразу это заметил, но стоило сосредоточиться – и стало ясно, что лес буквально дышит этой энергией.

От корней деревьев исходили мягкие зеленоватые отблески – слабые, почти угасающие, словно древние вены, по которым течёт жизнь леса. Снег мерцал белёсым светом, будто его крупинки были пропитаны лунными осколками. В воздухе висели тянущиеся полосы лазурного тумана – они струились, текли, лениво меняли форму, как дыхание спящего великана.

Я замер, изучая это.

Мир в серых оттенках казался мёртвым, но на самом деле он был живее, чем я думал. Просто я раньше этого не видел.

Однако, чтобы разглядеть всё как следует, приходилось сосредотачиваться. Это давалось с трудом – смотреть на этот слой реальности было странно и утомительно, будто мозг пытался отвергнуть новый способ восприятия.

Но одно было просто.

Метки.

Дотте оставила мне указатели на деревьях, но левый глаз их не замечал вовсе. Казалось, что на стволах нет ничего – просто кора, просто серые, промёрзшие стволы.

Но правый…

Правый видел их сразу.

На каждом отмеченном дереве светились чёткие, яркие стрелки, будто нарисованные невидимыми чернилами. Они мерцали насыщенным синим, отчётливо выделяясь на фоне серого мира. И чем больше я на них смотрел, тем больше это напоминало нечто знакомое – компьютерные игры, в которых у персонажей есть особое зрение для нахождения скрытых объектов, которые крайне удобно подсвечивались.

Стрелки указывали путь.

Я сузил правый глаз, ещё раз оглядев лес. Среди мрачного пейзажа эти метки выглядели единственным чётким ориентиром, пробивающимся сквозь неизвестность.

***

В письме Дотте говорилось, что эффект от капель должен быть кратковременным, но на деле всё оказалось иначе. Я успел поваляться у водопада, поорать от адской боли, даже потерять сознание и начать путь, но эффект в правом глазу так и не исчезал. Неприятное напряжение пульсировало в голове, отдавалось глухим эхом за глазницей, словно там застрял осколок льда, вызывало лёгкую рассеянность и раздражение. В остальном же всё было в порядке.

Сумка некомфортно тянула плечо, ремень впивался в кожу, а сапоги с мерзким хлюпаньем утопали в грязи. Я шёл по лесу, следуя меткам на деревьях. Высоченные сосны уходили к небу, их хвоя окутывала воздух густым, терпким ароматом, а редкие капли талого снега лениво падали с веток, оставляя холодные следы на коже. Лес был безмолвным, слишком тихим, словно затаился, наблюдая за каждым моим шагом. Я поглядывал по сторонам, но ничего подозрительного не видел – только мрачные стволы, островки растаявшего снега и грязевые лужи. Серый, промозглый мир, в котором с каждым шагом усиливалось ощущение, что я здесь не один.

Путь был однообразным. Сапоги уже покрылись плотным слоем грязи, плечи наливались тяжестью. Я начал двигаться быстрее, но вдруг краем мутного взгляда заметил впереди нечто странное в стороне меж деревьев. Серое, бесформенное, будто мешок, свалившийся среди корней деревьев. Или... не мешок?

Любопытство всё же взяло верх. Я свернул с тропы, преодолел десяток метров и замер.

Передо мной лежало растерзанное тело волка.

Густая серая шерсть, свалявшаяся от крови, была разодрана, словно кто-то с яростью вырывал куски мяса, но не жрал добычу, а просто... калечил. Глубокие рваные раны покрывали брюхо и бока, рёбра выпирали наружу, а на снегу алели свежие брызги крови. Труп был слишком свежий. Совсем недавно это животное ещё дышало.

Скрип.

Резкий. Пронзительный. Как выстрел.

Я замер. Сердце рванулось в грудную клетку и застучало, разгоняя кровь. В висках шумело, лёгкие выбросили в воздух облачко пара.

ЧТО-ТО ЗА СПИНОЙ.

Взмах руки, попытка развернуться, магия льда уже дрожит в пальцах, готовая вспыхнуть. Но поздно.

БОЛЬ.

Острая, обжигающая, как каленый клинок, вонзающийся под кожу.

Клыки с хрустом вошли в левое предплечье, боль вспыхнула яростным огнём, прошивая нервные окончания. Зверь с силой сдавил челюсти. Горячее дыхание, пропитанное зловонным смрадом гнили и старой крови, обожгло кожу. Перед глазами мир дрогнул, поплыл. Зрение в глазах смазалось, поплыло, как в тумане.

Я вскрикнул. Хрипло, судорожно, рефлекторно.

А в следующее мгновение меня сбили с ног.

СИЛА. ВЕС. ДАВЛЕНИЕ.

Я рухнул в грязь, ударившись спиной, воздух с глухим стуком выбило из лёгких. Рёбра вспыхнули болью, когда когти зверя прорвали ткань и вонзились в кожу.

— Грх! Чёрт!

Тварь вдавила меня в землю, когти царапнули рёбра, прорезая их всё глубже, заставляя тело гореть. Я зашипел, дёрнулся, но лапы зверя вдавились сильнее.

Дыхание рядом. Горячее. Вонючее.

Смрад гнилого мяса, старой крови. Он бил в нос, забивал лёгкие.

Рычание. Глухое, утробное, вибрирующее в костях.

Зверь собирался убить меня.

Нет.

Я рванул правую руку из грязи. Магия вспыхнула в ладони, ледяной холод пронёсся по пальцам. Как лезвие, как иглы, проникающие в плоть. Лёд – чистый, первозданный, как сама смерть.

— СДОХНИ, СУКА!

Я метнул руку вперёд, и морозный вихрь прорезал воздух.

ХРУСТ!

Визг. Пронзительный, жуткий, звериный.

Тварь дёрнулась, захрипела, воя от боли. Звук рвущейся плоти слился с утробным хрипом. Челюсти разжались, лапы ослабли.

Я рванулся вверх, сквозь боль, сквозь жгучие порезы и тяжесть в костях.

Вниз! Смотреть вниз!

Барс.

Или не барс. Грязный, серый мех, сливающийся с корой деревьев. Небольшая грива, как у льва. Чуть светящиеся усы, мерцающие потусторонним синеватым светом. Брюхо вспоротое, задние лапы разорваны, изувеченные льдом. Половина морды содрана, но он всё ещё дышал. Судорожно. Медленно.

Я тоже тяжело дышал, кровь стекала по руке, по пальцам, капала в грязь. Глаза метались по лесу. Никого. Но я и эту тварь не сразу заметил.

И всё же…

Я сжал ледяной меч. Холод снова заструился в пальцах, готовый к бою.

— Тварь...

Замах. Рывок. Удар.

Хруст костей. Лезвие легко прорезало череп наполовину, вспарывая его, как гнилое дерево.

Горячая кровь хлынула на снег, стекая тёмными ручьями.

«Барс» дёрнулся. Дыхание слилось с хрипом.

Замер.

Я стоял над ним, сердце колотилось в груди, адреналин пульсировал в висках. Боль горела в теле, но я был жив.

Жив... и теперь точно знал: в этом лесу есть нечто куда опаснее волков. Тц, а ведь Дотте предупреждала…

***

После стычки с лесным жителем пришлось сделать вынужденный привал в случайном месте. Я не стал рисковать и обезопасил себя частоколом изо льда. Высокие заострённые шипы окружали меня на расстоянии нескольких метров, создавая пусть временное, но надёжное укрытие. Они отражали лучи солнца, отбрасывая призрачные отблески на снег и грязь. Сидя на холодной земле, я принялся за первоочередную задачу – не сдохнуть от кровопотери.

В сумке у меня были бинты, чистые тряпки и железная фляжка с восстанавливающим отваром, который должен был помочь заживить раны. В теории он ускорял регенерацию тканей, сокращая кровопотерю и стимулируя сращивание мелких порезов и ушибов. Но у меня были не просто порезы – глубокие рваные раны и сломанная кость. Альтернатив всё равно не было, так что пришлось работать с тем, что есть.

Пока я двигался, кровь ещё циркулировала быстро, боль чувствовалась, но терпимо. Однако я знал: стоило отдышаться, позволить телу остыть – и реальность ударит с новой силой. Нужно действовать, пока не накатила волна жара и боли.

Первым делом я занялся торсом. Одежда на груди и боку была разрезана когтями, пропитана кровью и грязью, местами налипли ошмётки ткани. Я разрезал её окончательно, содрал с себя, обнажая раны. Полосы оказались глубокими, края рваные, но обошлось без задевания внутренних органов. Кровотечение было умеренным, но всё ещё продолжалось.

Я открыл флягу, плеснул отвар на ладонь и принялся обрабатывать раны. Жидкость была густой, травянистого запаха, тёмно-зелёного цвета с едва уловимым металлическим оттенком. Контакт с открытой раной вызвал резкое жжение, кожу будто пронзили сотни раскалённых игл. Я стиснул зубы, выдохнул через нос. Значит, работает. Растерев отвар по краям порезов, я вытер излишки чистой тканью и плотно, насколько мог, перебинтовал. Бинты впитывали кровь, но давили на кожу, помогая остановить кровотечение.

Затем перешёл к руке.

Здесь всё было хуже. Намного. Предплечье казалось чужим – кожа бледная, синеватая, пальцы дрожали. Кость явно треснула или была сломана, а в месте укуса не хватало приличного куска мяса. Мышцы вокруг раны подёргивались, обнажая края рваной плоти. Боль пульсировала волнами, и я знал: если ничего не сделать, вскоре я просто потеряю руку.

Я налил отвар прямо в открытую рану. Боль взорвалась в сознании яркими вспышками. Я зажал рот рукой, подавляя крик, чувствуя, как жидкость проникает в ткани, сокращая повреждения, но не в силах восполнить потерянное. Рана слиплась по краям, но это было временно. Нужно было зафиксировать руку.

Вытащив из сумки оставшиеся бинты, я начал плотно накладывать их, слой за слоем. Каждый виток давил на кость, вызывал новый приступ боли, но я продолжал. В конце я достал две короткие, но прочные палочки – специально заготовленные шины, которые были в сумке на случай переломов. Дотте заставляла их брать всегда. Приложив их с двух сторон руки, я зафиксировал повязку тугим узлом. Теперь рука была хоть как-то защищена.

Сумка заметно полегчала – запас бинтов ушёл почти полностью, как и весь отвар. А я остался с перебинтованным телом, но всё ещё дышащим.

К этому времени солнце лишь близилось к закату. Лес начинал постепенно погружаться в вечерние сумерки, воздух становился холоднее, в тенях деревьев уже прятались тёмные силуэты. Надо было двигаться.

Я всё ещё злился на девушку, что меня учила. Её методики обучения стоили мне слишком дорого. Но сейчас важно было одно – добраться до кареты вовремя и заиметь приз.

Во время нападения моё зрение сильно перенапряглось, и теперь я чувствовал странное последствие. Глаза видели теперь как обычно, оба, но если я концентрировался, специально напрягая глаза, то мир будто обесцвечивался, снова переходя в «серые тона». Неприятное ощущение, но это значило, что теперь оба глаза могли видеть духовный план по моему желанию. Хоть какая-то польза от стычки с дикой природой…

Взмахом руки я разрушил ледяной частокол и отправился дальше по нарисованным меткам, ускорившись, но не теряя бдительности.

***

Я шёл вдоль края высокого обрыва, осторожно держа дистанцию в пять-десять метров, чтобы случайно не сорваться вниз или не стать лёгкой добычей для местных хищников. Внизу шумела горная река, её ледяной поток яростно разбивался о массивные камни, превращая воду в пенящуюся кашу из брызг и льдинок. Воздух был пропитан сыростью, а ледяной ветер пробирался под одежду, заставляя ежиться. Вечер стремительно приближался, и тени становились длиннее.

Внезапно тишину разорвал протяжный, гулкий вой. Он был глубоким, насыщенным силой, будто сам лес отзывался на зов своих охотников. Затем послышался рык – низкий, вибрирующий, проникающий под кожу. Я замер, напрягшись, прислушиваясь. Вскоре донёсся треск веток, удары лап о замёрзшую землю, шум возни. Сражение.

Я шагнул ближе к краю и присел на одно колено, вглядываясь вниз. Подножие обрыва стало ареной кровавой схватки.

Стая волков – восемь, нет, девять – слаженно двигалась полукругом, сжимая ловушку вокруг двух крупных барсов. Волки были обычными, но опытными – их движения были чёткими, атаки продуманными. Они подбирали момент, обходили с флангов, вынуждая барсов отступать к кромке реки. Хищники сжимали кольцо, прижимая кошек к бурлящей воде.

Барсы были похожи на того, что я убил, но имели отличия. Их шерсть не сливалась с лесом, наоборот – она была белоснежной с тёмными пятнами, точно снег, лежащий на каменистом берегу. Они низко прижимались к земле, уши прижаты, хвосты подрагивали от напряжения. Я видел, как их мышцы перекатываются под шкурой, готовясь к молниеносному рывку.

Волки атаковали первыми.

Один из них сделал ложный выпад, заставляя барсов отреагировать. Как только один из кошаков дёрнулся, два других волка рванулись вперёд. Один прыгнул, целясь в шею ближайшему барсу.

Но кошка была быстрее. Барс резко развернулся, его светящиеся усы вспыхнули голубым светом, и в тот же миг воздух прорезала электрическая вспышка. Разряд пробежал по телу волка, заставив того взвыть и отшатнуться, валясь на бок, дёргаясь в конвульсиях. Запах озона ударил в нос, даже на таком расстоянии.

Однако волков это не остановило. Они рвали пространство, не давая барсам манёвра. Один пёс бросился сбоку, другой – сзади. Второй барс, видимо, опытнее, сделал резкий прыжок вбок, уходя от атаки, и когти полоснули волка по бокам, разрывая шкуру. Волк зарычал, но не отступил.

Я прищурился, активируя духовное зрение. Волки оставались обычными животными – ни следа магии, ничего необычного. Барсы же... пока они не пускали искры, они тоже выглядели как обычные кошки. Но стоило одному снова зарычать, как их тела озарились голубыми всполохами, краткими, но яркими, словно сами звери на мгновение разрывали завесу реальности.

Несмотря на мощь барсов, битва шла не в их пользу. Волки работали слаженно, загоняли, не давали использовать скорость. Один отвлекал, другой нападал, третий кусал. Один из барсов получил серьёзный укус в плечо – я видел, как кровь пропитала белоснежную шерсть, капая на камни.

Но коты оказались умнее.

Когда волки сделали финальный рывок, кошки резко прыгнули вверх, используя ближайший валун как трамплин. Они ушли вбок, затем резко метнулись в противоположную сторону, разрывая дистанцию. Волки ринулись за ними, но было поздно – барсы, не теряя скорости, исчезли в лесу, оставляя за собой лишь обугленные следы от последних разрядов.

Стая бросилась в погоню, но вскоре скрылась среди деревьев.

Я остался на месте, вглядываясь в опустевшее поле битвы. Кровь на снегу, вмятины в земле, ошеломлённый волк, который всё ещё пытался подняться после удара током. Всё ясно. Эти твари – не просто звери. Они умны. Они используют окружение, знают, когда биться, а когда спасаться бегством. Одна такая кошка могла бы без проблем убить взрослого здорового волка одним ударом. Но главное – они устраивают ловушки. Именно так я попал на их удочку, когда нашёл разорванную тушу волка.

Повезло, что я тогда выжил.

Я провёл взглядом их следы и продолжил путь. Лес впереди редел, ветер пробирался сквозь ткань одежды, заставляя плотнее закутаться. Я крепче прижал повреждённую руку к груди, направляя холод к ранам, чтобы не дать боли взять верх.

Оставалось немного до дороги. Я уже чувствовал её близость.

***

— Выглядишь так себе, но живым, что не может не радовать.

Это были первые слова Дотте, когда я, шатаясь от усталости и боли, наконец вышел к дороге. Самоходная карета стояла чуть в стороне, её металлический корпус тускло поблёскивал в свете заходящего солнца. На крыше, свесив ноги и покачивая ими в расслабленном ритме, сидела девушка в капюшоне. Её голос звучал ровно, без намёка на тревогу. Интонация – одобрительная, даже заинтересованная. Взгляд – изучающий, оценивающий. В её тоне не было ни капли переживания, ни грамма сочувствия.

Я остановился, выдохнул, собираясь с силами, и только тогда поднял голову к ней.

— Я чуть не умер, — произнёс я, голос мой был сдавленным, глухим. Не то от боли, не то от усталости.

Дотте лишь пожала плечами, склонив голову чуть набок. В глазах её промелькнул проблеск усмешки, но уголки губ даже не дрогнули.

— С чем тебя и поздравляю. Ведь ты жив.

Она медленно, нарочито лениво скользнула по мне взглядом, задержавшись на перевязанной руке, одежде, заляпанной грязью и запёкшейся кровью.

— Хотя, могла бы поспорить, что ты был не слишком к этому близок. Разве что сам поверил в это.

Я стиснул зубы.

— Ты серьёзно? — холодно спросил я. — Меня едва не сожрал этот чёртов кот! Меня валили на землю, ломали кости, резали когтями! Я должен был сдохнуть там, в грязи, под лапами этой твари!

Дотте вздохнула и наконец спрыгнула с крыши кареты. Приземлилась легко, бесшумно, точно кошка. Теперь, когда она стояла передо мной, разница в нашем состоянии ощущалась особенно остро: я – оборванный, израненный, держусь на последнем дыхании; она – собранная, безупречно чистая, словно не ночевала в лесу, а провела время за чашечкой чая у камина.

— Звучит, будто ты хочешь, чтобы я тебя пожалела, — протянула она, скрестив руки на груди. — Но это всего лишь результат твоих собственных действий.

Она сделала шаг ко мне, чуть склонив голову, и её голос сменился на чуть более серьёзный, но по-прежнему холодный:

— Филипп, прошу тебя запомнить одну простую вещь, которая может однажды спасти тебе жизнь. Никогда, слышишь, никогда не доверяй письмам слепо. Сейчас это были просто капли с повышенной концентрацией активного вещества. Они вызвали просто боль. А представь, если бы кто-то другой не ограничился баловством? Подлил бы тебе что-то в еду. Или в воду. Или…

Она позволила словам повиснуть в воздухе, наблюдая за моей реакцией.

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Это дурость! Можно было просто сказать это, а не проводить на мне опыты, как на подопытном животном!

— Было бы славно, если бы простые слова оседали в сознании и оставались там годами, уберегая от ошибок, — отозвалась она спокойно. — Но они не остаются. Человек запоминает не слова, а боль. Испытанный страх. Ошибки, за которые пришлось заплатить.

Она чуть склонила голову, в голосе зазвучала сталь:

— Или ты думаешь, что после убийства Крукабены всё закончится? Ты правда надеешься, что убил главную злодейку – и зажил счастливо со своими сестричками? Нет, дорогой ученик. Тебя будут преследовать. Тебя попытаются арестовать. Устранить. Ты станешь мишенью, понимаешь? И если ты не научишься думать наперёд, проявлять осторожность по отношению, особенно к своему здоровью, однажды тебе придёт письмо от условной Торе с корзиной вкусных пирогов, и ты, обрадовавшись старому знакомству, сожрёшь их… и ляжешь в землю навсегда.

Я молчал, но скрип зубов выдавал всё, что я думаю.

— Ты хотел обучения, ты хотел опыта, — продолжала она, сверля меня взглядом. — Вот и получай.

— Значит, и нападение огромного кота тоже было частью испытания? — выдохнул я устало.

Она на мгновение замерла. Впервые за всё время в её взгляде мелькнуло нечто иное – лёгкая тень задумчивости. А затем она коротко мотнула головой.

— Нет.

Её голос вдруг стал другим. Не таким жёстким, в нём не было того холодного, безразличного тона.

— Я в тебя вкладываю время и силы не для того, чтобы тебя случайный снежный лев сожрал.

Она снова шагнула ко мне, на этот раз ближе, и, не спрашивая разрешения, осторожно взяла мою левую руку, изучая перевязку. Дотронулась к бинтам кончиками пальцев, едва ощутимо.

— Ты чертовски неаккуратно перебинтовал, — хмуро заметила она, нахмурив брови. — И слишком туго. Ощущение в пальцах осталось?

— Да, но они холодные.

— Это из-за кровопотери. И из-за того, что ты используешь ледяную магию без учёта собственного состояния.

Я поморщился, но спорить не стал. В её голосе больше не было прежнего безразличия.

Она провела пальцами по бинтам, чуть нажала, проверяя, насколько глубоки раны. В этот момент у меня вдруг потемнело в глазах. Земля качнулась. Я сделал неловкий шаг в сторону, но ноги подломились, и я начал заваливаться вперёд.

Дотте подхватила меня раньше, чем я рухнул.

— Ладно, хватит геройствовать, — пробормотала она, её рука обхватила меня за талию, помогая удержаться. — В карету. Немедленно.

Её голос был всё ещё строгим, но теперь в нём звучало нечто другое. Тревога?

Я попытался возразить, но мир вокруг уже плыл. Губы едва шевельнулись:

— Спасибо…

Сознание уходило, но я всё ещё чувствовал, как сильные руки Дотте поддерживают меня, ведут к спасению. И, черт возьми, как же странно было ощущать от неё тепло.