Оливер увидел семью бедняков, скрывавшуюся в подвале заброшенного здания.

Все они были грязными и носили одежду не по размеру. Слишком большие, болтающиеся на ногах ботинки, верхнюю одежду, похожую на плащи, огромные шляпы, закрывавшие даже глаза.

Особенно тяжело приходилось детям. Самый маленький из них, дрожа от ужаса перед Оливером, изо всех сил сдерживал плач.

Настолько отчаянно, что лицо у него покраснело.

Старшие, мальчик и девочка, зажимали ладонями себе и малышу рты, силой сдерживая слёзы, но стоило им встретиться взглядом с Оливером, как они один за другим, будто поняв, что всё кончено, разрыдались от безысходного отчаяния.

— Ы-ы... Уа-а-а-а...

— Хны-ы-ы... мама... мама...

— Тихо... Тихо всем!

Старуха и старик, по-видимому родители детей, тихо прикрикнули на них, заставляя замолчать.

Они и сами были так напуганы, что вот-вот готовы были расплакаться, но всё равно, движимые родительским чувством долга, сами встали щитом перед детьми, чтобы их защитить.

Это чувство было... красивым. Очень красивым.

— Хм...

Оливер вдруг успокоился, словно на него вылили ведро холодной воды, и огляделся по сторонам.

И почти сразу понял, почему они так боятся.

Из-за него. Из-за самого Оливера.

Даже не меняя позы, в которой собирался раздавить Бонипе глаз, как виноградину, Оливер лишь повернул голову и осмотрел следы своей лёгкой, жалкой вспышки гнева.

Пробитый насквозь потолок. Бонипа, уже весь переломанный и размозжённый, давно утративший волю к бою.

Эта схватка уже давно должна была закончиться.

И всё же Оливер не остановился. Более того, он даже попытался раздавить глаз Бонипе, который уже был небоеспособен.

Это было чересчур. Запредельно чересчур.

Что он вообще собирался получить, нанося ему ещё больше увечий?..

Осознав это, Оливер, изо всех сил сдерживая слёзы, снова посмотрел на супругов, закрывавших собой детей.

Среди разваленного дома и разбросанного скарба они пытались защитить детей, противостоя всепоглощающему страху.

Ему было невыносимо стыдно и мучительно позорно.

Как он не мог объяснить тот гнев, что испытал чуть раньше, так не мог и толком объяснить, почему ему так стыдно и позорно, — но ему было именно так.

До такой степени, что он едва мог поднять голову.

Ему было так стыдно, что хотелось лишь как можно скорее уйти отсюда.

Директриса приюта Арк была права.

Она говорила, что человек инстинктивно хочет отдалиться от собственного греха, и только теперь Оливер по-настоящему понял, что это значит.

Оливер отпустил Бонипу, который, переполненный ужасом и отчаянием, неотрывно смотрел на кончик большого пальца.

Избитый до полусмерти, он, осознав, что избежал худшего, обмяк, потерял сознание и рухнул на пол, а Оливер, схватив его за одну ногу, двинулся к выходу из подвала заброшенного здания.

Ему хотелось выбраться отсюда хоть на мгновение быстрее.

Топ. Топ. Топ. Стоп.

У лестницы из подвала Оливер на миг остановился.

Бедняцкая семья вздрогнула.

Оливер повернул к ним голову и, чувствуя внутреннее отторжение, всё же медленно открыл рот.

— Простите... Мне... правда жаль.

Тихо извинившись, Оливер снова зашагал, поднялся по лестнице и исчез снаружи.

***

Топ. Топ. Топ. Шурх. Шурх. Шурх.

Выйдя из заброшенного здания, Оливер пошёл вперёд, волоча за собой потерявшего сознание Бонипу за ногу.

На ходу он воспользовался зрением тёмного мага и прочитал эмоции людей вокруг.

Это место было одним из самых захолустных даже по меркам Уайнхэма, но совсем безлюдным оно не было.

Здесь жило немало людей — и бедняков, которым просто некуда было деваться, и нищих.

Ещё в первой половине боя все они наблюдали за схваткой Оливера и паладинов с примесью страха и любопытства, но теперь дрожали от ужаса и лишь молились, чтобы всё это поскорее кончилось.

Оливер понимал их чувства.

Потому что помнил, что именно натворил, глядя на следы собственного насилия.

Это было слишком.

В тот миг, когда он отшвырнул Бонипу, бой по сути уже закончился.

Бонипа был выведен из строя, а паладины и серванты тоже больше не собирались сражаться.

По меньшей мере, даже если бы Оливер открыл портал и просто ушёл, они бы не стали ему мешать.

И тогда всё, по крайней мере на этот раз, на том бы и завершилось.

Но Оливер так не сделал.

Поддавшись внезапному, легковесному и жалкому чувству, он упустил момент, когда следовало остановиться, и причинил ненужные разрушения и боль.

Это было по-настоящему уродливо. По-настоящему.

— Простите.

Сказав это, Оливер подтащил Бонипу и бросил его перед Галахаутом.

Надо сказать, вид у Бонипы был страшный.

Специальное железное одеяние паладинов превратилось в лохмотья, словно его изодрал зверь, а одна половина лица так распухла и так сильно лишилась кожи, что назвать его состояние сносным не повернулся бы язык.

Но, к счастью — и вместе с тем печально, — из-за раздробленной челюсти, сломанного носа, размозжённых плеч и тела, покрытого багровыми и лиловыми синяками, рана на лице казалась уже не такой ужасной.

И тело, и одежда — одинаковые лохмотья...

А потому Бонипа, которого ещё и протащили по земле, облепив с ног до головы чёрной пылью, напоминал ворона.

Уродливого мёртвого ворона, который когда-то взмыл высоко в небо, а потом рухнул на землю.

Посмотрев на него, Оливер сказал:

— Кажется... я немного перегнул.

—...

Галахаут, официально командовавший этой операцией, ничего не ответил.

Причин было несколько.

Во-первых, ему было страшно.

Перед ним стоял тот, кто одним лишь напором подавил их всех и довёл Бонипу, полностью пробудившегося как Сын ангела, до состояния хуже смерти. Ответить ему неосторожно и тем самым спровоцировать его значило почти то же самое, что покончить с собой.

Но, помимо этого, Галахауту было нечего сказать ещё и потому, что у него всё смешалось в душе.

Он не понимал, что происходит.

Он не знал подробностей об этом лжебоге, стоявшем перед ним, но в одном мог быть уверен.

Сейчас у этого существа была сила, которой хватило бы, чтобы без труда убить их всех.

Доказательством тому был лежавший на земле Бонипа.

Но он этого не сделал. Наоборот, даже извинился. Сказал, что, кажется, немного перегнул.

Галахаут сперва подумал, что это издёвка, но почему-то ему показалось, что тот и впрямь извиняется искренне.

Потому что в его бесчувственных глазах мелькало слабое сожаление.

Галахаут повидал слишком много людей, чтобы не отличать настоящее раскаяние от ложного.

Как-никак он был ветераном-паладином: за его плечами были сотни личных заданий и десятки групповых.

«Нет... не может быть».

Внутренне отрицая это, Галахаут заподозрил, не околдовали ли его.

А может, дело и правда в этом... Для существа, владеющего такой демонической силой, подобное вполне возможно.

Ведь демоны славились не только своим запредельным могуществом, но и злобной хитростью с ядовитым языком.

«Но действовать опрометчиво нельзя. Задание уже провалено. Значит, теперь нужно делать всё, чтобы выжить. Хотя бы ради того, чтобы доложить об этом Церкви».

Осторожно сжав длинный меч, Галахаут завёл руку за спину и тайком передал остальным условный сигнал о следующем плане, после чего молча уставился на Оливера.

Словно на опасного хищника.

Если что-то случится, Галахаут собирался сам задержать Оливера и выиграть остальным время для бегства...

Потянулось ужасающе долгое молчание. И когда тишина достигла предела, Оливер снова двинулся.

— Ещё раз... прошу прощения.

Неловко извинившись, он в одно мгновение прошёл мимо Галахаута и остальных.

А затем, как и тогда, когда эвакуировал сектантов, схватил руками пустоту, разорвал её и вошёл внутрь.

Лишь после того, как он исчез окончательно, все снова смогли нормально дышать.

Словно с груди убрали свинцовую глыбу.

Хриплое, рваное дыхание разнеслось в воздухе.

Только теперь все, вытирая холодный пот, насквозь пропитавший одежду, бросились поднимать изломанного Бонипу.

— О боже милостивый... Рыцарям нужно лечение! На них живого места нет!

— Придите в себя, рыцарь! Вы должны открыть глаза!

По словам сервантов паладины поспешно зашевелились и начали лечить Бонипу священным искусством —

чудом бога, превосходящим даже магические лечебные зелья.

— Проклятье!.. Сэр Галахаут! Что-то не так. На него не действует священное искусство, как на тех сервантов!!

Галахаут, до этого пытавшийся собраться с мыслями, лишь теперь, услышав зов о помощи, опомнился и поспешно присоединился.

Паладин Мейсон говорил правду.

Даже когда раны Бонипы пытались залечить священным искусством, как и у тех сервантов до него, лечение шло плохо — словно повреждения были покрыты каким-то посторонним налётом.

И даже с учётом того, что исцеляющее священное искусство не было сильной стороной Мейсона, это выглядело ненормально.

Такое могли сделать лишь две сущности.

Одна — демоны, описанные в Писании. Другая...

— Кх... Да, всё-таки это ненормально. Сил уходит слишком много по сравнению с тем, насколько он исцеляется, и шрамы не исчезают.

Галахаут своими глазами убедился, что это правда.

Так и было. Хотя священное искусство и применяли, раны по всему телу Бонипы не только заживали медленно — каждая из них оставляла после себя уродливый шрам.

И всё его избитое тело, и даже одна сторона лица, будто содранная о стену.

Один из сервантов, наблюдавший за этим из-за плеча, тихо ахнул.

— Неужели после исцеления священным искусством могут остаться шрамы?.. Такое вообще возможно?

Остальные согласно закивали.

Их реакция была естественной. Все серванты, пусть сами и не стали паладинами, базовую теорию всё же проходили.

Священное искусство — это чудесная сила, которую бог через ангелов даровал людям. Любую рану оно способно полностью восстановить.

Не только обычные ушибы, но и порезы, и тяжёлые ожоги, и гниение. Более того — оно могло поднять на ноги калеку и вернуть зрение слепцу.

Именно этому их учили как неоспоримой истине.

Но сейчас эта истина рушилась у них на глазах.

Если даже исцеление священным искусством не может полностью залечить раны...

Значит, вывод напрашивался только один.

Нечто настолько злое и могущественное, что способно противиться силе, дарованной ангелами.

— Т-тогда тот тип в маске и правда бог еретиков—

— Кощунство. Замолчи.

В тот миг, когда захлестнувшая всех тревога уже готова была вырваться наружу чьими-то устами, Галахаут жёстко оборвал говорившего.

Жёсткая дисциплина не могла уничтожить тревогу и страх, но могла удержать их под контролем.

— В этом мире есть лишь один бог — Отец нашей Церкви Патер. Случаи редки, но бывают те, кто пускает в ход нечестивые уловки, способные противиться священному искусству. Не совершай греха, разбрасываясь кощунственными словами.

Галахаут говорил твёрдо. И это действительно было правдой.

Встречались ведь тёмные маги, против которых священное искусство тоже оказывалось бессильным.

— П-простите, рыцарь.

Сервант пришёл в себя и извинился.

— Хорошо, раз понял. Пока что лечите Бонипу как сможете, а затем возвращаемся в Церковь.

— Возвращаемся сейчас?!

Паладин Мейсон поражённо переспросил.

Он и без того производил грозное впечатление — крупный, могучий, с суровой внешностью, — но Галахаут, как и подобает командиру, не дрогнул и ответил спокойно:

— Да.

— Но если мы вернёмся вот так, то наша—

— Об этом должен думать я, как командир, а не ты.

Это было справедливо.

Ответственность за провал ложилась на Галахаута как на официального руководителя операции. Хотя в случае успеха вся заслуга, вероятнее всего, досталась бы Бонипе.

Мейсон это понимал, а потому ничего не сказал.

Когда он остыл и замолчал, Галахаут уже спокойнее попытался его убедить:

— От того, что мы останемся здесь, ничего не изменится. У нас нет способа преследовать беглеца, а даже если бы и был, сейчас нам всё равно его не одолеть... Лучше поскорее вернуться, доложить о случившемся и выработать ответ. Для всей Церкви это будет правильнее.

Возразить было нечего.

Проблема была лишь в том, что ответственность, которую придётся понести Галахауту, окажется колоссальной.

Он и сам не мог этого не понимать.

И всё же настаивал на возвращении. Думая не о себе, а обо всех.

Тогда паладин с копьём сказал:

— Тогда хотя бы выясним, кто он такой, прежде чем уходить.

— Кто такой?

— Да. Если мы вернёмся, даже не зная, от кого потерпели поражение, это уже слишком. Давайте хотя бы установим его личность и только потом отступим.

Остальные тоже согласились.

Настолько они доверяли Галахауту.

Но тот лишь покачал головой.

— В этом нет нужды.

— Почему?

— Потому что...

Галахаут посмотрел на лозу фасоли у себя в руке. На ту самую лозу, которую вырастил силой природы.

—...я и так примерно догадываюсь.

***

Оливер открыл глаза.

Перед ним раскинулось пространство, одновременно чуждое и до боли знакомое.

Чёрное, искажённое место без различия между полом, стенами и потолком. Оно напоминало саму пустоту.

А Оливер сидел там на удобном диване.

«А, всё-таки...»

Оливер посмотрел на высокий столик перед собой, на гору шоколадного печенья и большую кружку тёплого молока и подумал:

«Так я и знал».

«Тогда...»

Подумав так, Оливер снова посмотрел вперёд.

Напротив него сидел мужчина.

Мужчина, чьё лицо скрывала густая тень.

Глядя на Оливера, он заговорил:

— Я взял чашку побольше, чтобы было удобнее макать печенье... Тебе нравится, дитя?