Это оказалась какая-то неправильная война.

На первый взгляд вроде бы все было на своих местах: армейские брезентовые палатки в лагере «Маккарран», сухие, немного нервные приказы старших по званию, казенные харчи, хлипкая броня, неновые, но чистые, смазанные, очень редко заклинивающие стволы… И, конечно, противник.

Противник в лице многочисленной армии, выступающей под ободранными алыми знаменами. Подчиняющейся чуждой, непонятной, но жесткой и последовательной идеологии. Армии впечатляющей, подготовленной, дисциплинированной, каждый воин которой казался ему личным, кровным врагом.

И все-таки война оказалась неправильной. Она не приносила морального удовлетворения, не заставляла сердце заходиться в адреналиновом припадке, не оправдывала ожиданий. И пусть «разочарование» – слишком горькое слово, но он не мог подобрать другого и не раз ловил себя на том, что жалеет о подписанном год назад военном контракте с НКР.

Но все же сержант Питер Максвелл был на хорошем счету у армейского командования. Серьезный, собранный, ответственный, хладнокровный. Исполнительный – то есть не задающий лишних вопросов, не уточняющий и не обсуждающий приказы. В отличие от остального сброда, записавшегося добровольцами, он чтил устав, неукоснительно следовал указаниям и уже через несколько месяцев после начала службы заработал первое повышение.

Впрочем, и командование, и сам Максвелл знали: дело не столько в выслуге, сколько в том, что НКР в сражениях с Легионом продолжала терять людей. Командиры небольших отрядов, рвущиеся в бой, обычно гибли первыми. Им на смену приходили новые, иногда – совсем юная «зелень», толком ничего не умеющая, даже правильно держать винтовку. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Максвелл быстро обзавелся сержантскими погонами: в отличие от молодняка, он умело обращался со стрелковым оружием, а когда их группа осталась без командира, вывел остальных бойцов с территории, захваченной легионерами.

Да и возраст, вероятно, сыграл ему на руку. Не семнадцать-восемнадцать, как большинству новобранцев, а целых двадцать девять лет. Почти три десятка – а значит, и ум, и кое-какой опыт за плечами имеются.

Какой именно опыт – об этом сам Максвелл предпочитал не распространяться, да его никто и не спрашивал. Здесь, в Мохаве, у НКР был каждый человек на счету, и ни прошлое, ни личные мотивы добровольцев военное руководство не интересовали.

Если у самого Максвелла о чем-то подобном спросили, он бы задумчиво почесал поросший светлой щетиной подбородок, пожал плечами и сказал бы, что зря. Потому что в пылу сражения именно личные качества каждого бойца зачастую играют решающую роль. Они определяют, будет ли он стоять до последнего или сбежит с позором, вытащит с поля боя раненого товарища или оставит его умирать. Такие вещи не интересовали командиров по той единственной причине, по которой сам Максвелл, положа руку на сердце, не смог бы объясниться НКР в любви. Из-за той поразительной, парадоксальной небрежности, с которой генералы бросали людей в мясорубку, при этом сохраняя участливое выражение лица.

Да, у Республики каждый человек был на счету – как ценная, важная единица пушечного мяса. Как один из десятка, формально способного выстоять против одного – одного-единственного – хорошо подготовленного бойца Легиона.

Даже пушки и те не всегда спасали. Сержант Максвелл лично видел, как поднимаются с земли вражеские ветераны с пробитой во многих местах броней. Как они берутся за свои клинки, а иногда и вовсе умирающие, истекающие кровью, идут в бой с голыми руками. И, черт возьми, уже будучи одной ногой в могиле, нередко умудряются прихватить с собой пару-тройку врагов, пару-тройку бойцов Республики.

Ходили разные слухи. Развлекая себя байками у разведенных в бочках костров, солдаты НКР рассказывали друг другу, что под закрытыми масками легионеров скрываются не люди, а какие-нибудь мутанты.

Максвелл лично видел, что это не так.

Он своими руками срывал с их голов шлемы и платки, смотрел в спокойные мертвые лица воинов и ветеранов Легиона. Иногда – с ненавистью. Иногда – с недоумением. Они выглядели совсем нормальными, совсем обычными. Некоторым из них было не больше лет, чем ему самому в тот день, когда он подписался под военным контрактом и попал в штурмовой отряд.

Казалось, штурмовой отряд – именно то, что нужно. Идти напролом, сметая врага, нанося удар первыми, расчищая дорогу для остальных. На практике же выяснилось, что такая тактика едва ли не подчистую копирует тактику легата Джошуа Грэма: измотать противника «расходным материалом», нанести удар «материалом» более ценным. Максвеллу это не нравилось. В конце концов, не затем он пошел на войну, чтобы умирать. Он пошел на нее, чтобы отнимать жизни у других. В надежде получить наконец то, к чему стремился всей душой – или тем сгустком неудовлетворенности, который уже много лет заменял ему душу.

Поэтому, когда его спросили, сможет ли он взять в руки снайперскую винтовку и, заняв позицию на горной гряде к западу от дамбы, помочь реализовать блестящий план командира Хенлона, он согласился. Ответил: «Разумеется, сэр», удостоился скупого кивка майора.

И вот он здесь. На горной гряде. Залег с остальными, прикрытый каменистыми выступами. Отчаянно потеет, чувствуя, как летнее солнце беспощадно жарит спину. Смаргивает пот, сглатывает скудную слюну, мечтает хотя бы о глотке воды – но на глоток воды нет времени.

Они бегут. Проклятые дикари, шуты в нелепых юбках, называющие себя легионерами, бегут с востока на юго-запад, отступают к Боулдер-Сити. Падают один за другим, и Максвелл, ведя в уме подсчет, перезаряжает винтовку.

– Пора.

Его тронули за плечо, когда он внимательно вел центуриона, отступающего с несколькими легионерами прямиком по шоссе. Ждал удобного момента, чтобы выстрелить, потому что знал – командиры в приоритете, от них следует избавляться в первую очередь.

– Погоди, – раздраженно отмахнулся, даже не взглянув, кто его пытался поторопить. – У меня тут главный.

– Брось. Сказано: отходить за город, занять позиции.