В темную комнату проник тусклый, теплый свет лампы.

— О, ты еще жив, великолеп’но! — фальшиво порадовался Кадан. — Соч’ту это за сог’ласие в помощи нам.

— Я уже говорил, что умереть сейчас — не могу, — хрипло ответил Найджел.

— Да-да, а я это уже с’лышал. Под’нимайся, нас ж’дут.

Найджел сидел неподвижно в дальнем углу комнаты. Еду, принесенную какое-то время назад Генри, он не тронул, она стояла около кровати.

— Ты и прав’да ни кап’ли не из’менил’ся. — Хар прошелся по комнате и застыл. — В’с’тавай, полудох’лый маг! Ты не зас’луживаеш’ жалос’ти! Ты раз’рушил м’ножес’тво жиз’ней, а тепер’ сидиш’ з’дес’ и жале’ш’ себя, пока мы пытаем’ся разоб’рат’ся в том, ч’то ты нат’ворил!

Ответа не последовало.

— З’наеш’, — тон Кадара изменился, стал более холодным, — я бы тебе хот’ сейчас шею с’вер’нул, хочеш’? — Он резким движением схватил Найджела двумя руками за шею. — Вы, люди, такие х’руп’кие — х’ряс’! — и в’се. С’лабые, бес’полез’ные сущес’тва. Вы так несовер’шен’ы. Ч’то думаеш’? Может, я с’начала с’вер’ну шею тебе, а затем сес’т’рен’ке Ген’ри, а затем тому пацану. И так в’сех по од’ному, по очереди.

Кадан сдавил шею еще сильнее и поднял Найджела над полом.

— Цеп’лят’ся за жиз’н’ тоже в вашей природе? Е’с’ли так, то поз’вол’ об’яс’нит’: поможеш’ нам — и в’се, в том чис’ле и ты, ос’танут’ся целы и нев’редимы. Понимаеш’?

Легкий кивок между попытками вырваться гарантировал освобождение. Огромные мясистые руки освободили шею, Найджел, не ожидавший этого, обессиленно упал на пол, кашляя и судорожно хватая воздух.

— Вот и хорошо, ч’то понимаеш’. Я бы очен’ разочаровал’ся в тебе, е’сли бы ты п’ринял иное решение.

На трясущихся ногах маг поднялся и прошел мимо Кадана, который любезно указывал на выход из темной комнаты — на свет.

— Иди в’перед! — Кадан подтолкнул узника в спину и тоже вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

В коридоре витала тревожная атмосфера. Каменные стены, покрытые толстым слоем потрескавшихся белил, освещались лишь одной тусклой желтоватой лампой и расплывались в полумраке, сливаясь с темнотой. Через покореженные временем двери ничего не было видно, но отчетливо доносился тошнотворно-резкий и отталкивающий запах маслянистых духов. Все в этом месте кричало о жестокости мира, который создал он — Нафар.

Создал и оставил на произвол судьбы, как испуганный щенок, спрятавшись подальше от тягостей совершенного им преступления.

— Нап’раво, — скомандовал Кадан, — и до кон’ца.

Они прошли направо и до самого конца очередного тускло освещенного коридора, до дубовой двери, за которой, как и за всеми остальными, находилась комната, казалось бы, самая обычная, но было в ней что-то тревожное, заставляющее кровь стынуть в жилах. Внутри — большой деревянный стол, неаккуратно выкрашенный в белый; кафельный пол, каждый шаг по которому разносился эхом вдоль обшарпанных стен; Генри копошился около другого стола, заваленного всевозможными склянками и бумагами. Он выглядел непривычно: на нем был белоснежный халат с потрепанной вышивкой на воротнике.

— Кхм! Х’ватит чепухой занимат’ся!

Генри, который до этого их словно бы не замечал, встрепенулся, подскочил и, развернувшись, добродушно проговорил:

— Вот и вы! Я-то думал, что все закончится в конце концов печально, но нет, и я этому очень рад. Проходите! Нам многое предстоит сделать.

Он засуетился еще больше, стараясь выглядеть при этом как можно более доброжелательно. Перекладывая туда-сюда свои склянки, то и дело останавливался, смотрел вдаль, словно бы что-то вспоминая, тряс головой и продолжал возиться с какими-то пробирками и тетрадями. Что-то он складывал на большой белый стол, что-то аккуратно ставил вдоль стены. Среди переложенных им тетрадей была и записная книга мага.

Наблюдая за Генри, Найджелу пришло в голову, что они чем-то похожи. Возможно, этот человек в белом халате был в точно такой же ситуации сейчас, что и он тогда… и сейчас. Он в отчаянии и, не зная, как поступить правильно, действует наугад, либо так, как прикажут.

— Нам надо, ч’тобы ты рас’шиф’ровал с’вои записи.

— Это мне уже известно.

— Да-да.

— И зачем они вам, я тоже знаю, но не проще ли будет заставить меня все сделать?

Кадан прищурил голубые глаза и хитро улыбнулся.

— Я, конеч’но, верю, что ты все пом’ниш’ наизус’т’, но сам понимаеш’… луч’ше имет’ материал’ный вариан’т з’наний.

— Жить мне осталось недолго, да?

— Ч’то ты такое говориш’?

— Намек вполне очевиден.

Кадан молчал, на его уродливом лице не было и грамма эмоций.

— Я не буду переводить записи, и пускай мне это обойдется вековыми страданиями.

— Века ты то уж точ’но не п’ротянеш’, а мы к тому в’ремени найдем к’люч к т’воим записям.

— Это лишь значит, что мир проживет спокойно еще хотя бы век.

— Мир никог’да не будет так дол’го с’покоен. — Кадан потер переносицу. — Пора бы от’к’рыт’ г’лаза, мир не с’тоял на мес’те, пока ты с’пал. Тепер’ обыч’ные люди с’пособ’ны бит’ся на рав’ных с магами, а в’се б’лагодаря оружию.

— О каком оружии речь?

— Ог’нес’т’рел’ное оружие с аталовыми пулями. Думаю, об’яс’нят’ тебе не нуж’но, ч’то к чему.

Маг молчал.

— От’к’рою тебе реал’ную цел’ в’сего. Мы ищем не тол’ко с’пособ об’рат’ного об’ращения хар в людей, но и вероят’ност’ наделения их магией. Сил’ное тело и магия породят невероят’ных воинов, с’пособ’ных п’ротивос’тоят’ даже пулям!

— Ты знаешь, что это невозможно.

— И это говорит бог Мугу, соз’дав’ший целый народ, от’дел’ную вет’в’ эволюции. К’с’тати, с’кол’ко у тебя еще имен? А то я пока тол’ко т’ри з’наю: Нафар, Мугу и Найд’жел.

— Мугу мне не принадлежит.

— Ты уж п’рос’ти, — покачал головой Кадан, — но п’риш’лос’ на кого-то тог’да с’кинут’ все, ты же с’бежал, п’рих’ватив в’се записи. И так уж выш’ло, ч’то мы п’ридумали бога, а люди поверили. Дав’но забытый люд’ми — бог войны Мугу решил напом’нит’ о себе в период к’ровавой войны и п’реоб’разил х’раб’рых воинов, даровав им нечеловечес’кую силу. З’вучит же!

— Думаю, было бы хуже, не сбеги я тогда.

— Кто знает? — отрешенно произнес Генри, закончив прибирать. — Может быть, наоборот было бы лучше.

Он задумывался над этим не один десяток раз; казалось бы, всё просто: стоило остаться и, вероятно, тогда он бы нашёл способ обернуть превращение. Но, пожираемый страхом смерти, он выбрал бежать как можно дальше — прятаться и скитаться вдали от людей, а найдя тихое место — уснуть, впервые потеряв всякую волю к жизни. Воспоминания об этом решении до сих пор жгли изнутри, словно раскалённый уголь: стыд за слабость, горечь от упущенных возможностей, боль от одиночества, на которое он сам на себя обрек.

И вот он здесь.

Легкие, почти бесшумные шаги раздались по плитке позади него. В комнату пробрался аромат лекарственных трав.

— Я вижу, все уже собрались, что ж, это замечательно, — прозвучал из-за спины знакомый женский голос.

Найджел замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, неровно, толчками отдаваясь в висках.

Голос человека, которого он так часто видел, которому одному из первых раскрыл одну из своих многочисленных тайн. Именно этот человек помог Сирше. Смешанные чувства одолели его: благодарность, недоверие, страх, надежда — всё это смешалось в тугой комок, где‑то в груди, сдавливая дыхание. Он почувствовал, как дрогнули губы, как брови невольно сдвинулись к переносице, выдавая внутреннюю борьбу. В глазах защипало —от внезапного осознания предательства.

Он медленно обернулся. Перед ним стояла Розет — в своём привычном аптечном халате, с пучком седых волос, небрежно собранным на затылке, и с той же мягкой улыбкой.

— Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? — спросила Розет, делая шаг вперёд.

Найджел сглотнул, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Понимаю твое недоумение, — сказала она.

— Нет, не понимаете, — резко ответил Найджел. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Розет посмотрела на него опухшими, покрасневшими глазами. видно было, что она не спала несколько ночей. В её взгляде читалась усталость, но и что‑то ещё: боль, вина, возможно, даже страх.

— Если хочешь знать, как они… — начала она осторожно.

— Хочу. — перебил ее Найджел, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал.

— С ними все хорошо, — вздохнула женщина. — Их взяли под стражу, они в безопасности.

— За что? — он почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Они свидетели убийства человека, — тихо произнесла Розет.

— Кого-то убили? — Взгляд мага скользнул на Генри, тот безразлично глянул в ответ и пожал плечами, словно речь шла о чём‑то совершенно незначительном.

— А что мне оставалось делать? — лениво протянул Генри. — Мария мешалась, разнюхала бы чего еще.

— Генри! — воскликнула Розет, и в её голосе прозвучало неподдельное возмущение. — Зачем? Ты мог ее запугать или оглушить! В конце-то концов — подождать!

— Подумаешь, одна жизнь, — равнодушно бросил Генри.

— Ты знал, что она моя близкая подруга! — голос Розет сорвался на крик. Она шагнула к Генри, сжимая кулаки. — Что у нее есть семья, так же, как и у тебя!

— Да она тебе никто! — резко бросил Генри, — Одна из многочисленных существ, говорящих на разных языках! Ничего, найдешь себе другую подругу! Не велика потеря!

Слова ударили, как пощёчина. Найджел пошатнулся, будто от физического удара. В груди вспыхнула ярость, но за ней — острая, пронзительная боль. Он предполагал, что кто-то еще погибнет, но не ожидал, что это будет кто-то из его знакомых, коллег и друзей. Он хотел что‑то сказать, но слова застряли в горле — слишком много чувств боролось внутри.

— Ус’покойся, Розет, — вмешался в диалог Кадан, — я понимаю, ч’то тебе тяжело, но она и п’рав’да п’ред’с’тав’ляла опас’нос’т’. Един’с’т’вен’ое, ч’то меня бес’покоит — с’видетели. Ген’ри, ты говорил, ч’то никого не было.

Генри на мгновение замер, затем медленно повернулся к Кадану. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что‑то — возможно, тень сомнения или осторожности.

— Никого и не было. Во всяком случае — я не увидел.

— Яс’но. — Кадан опустил голубые глаза. — Чт’о ж, сейчас ничего у’же не поделат’, о т’воем п’рисут’с’т’вии на ос’т’рове им тепер’ из’вес’т’но. Не высовывайся отсюда бол’ше.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Розет, тяжело дыша, отступила на шаг, прижимая ладонь к груди. Её плечи слегка дрожали, но она старалась держать себя в руках. Найджел же стоял неподвижно, уставившись в пол. В его сознании роились мысли: о Марии, о её детях, о том, как легко один человек может перечеркнуть целую жизнь.

Он медленно поднял голову и посмотрел на Генри — не с ненавистью, а с каким‑то холодным, горьким пониманием. В этот момент он осознал, что перед ним не просто жестокий человек, а тот, кто давно потерял связь с человечностью.

— Но…

— Никаких «но», ты п’рив’лек дос’таточ’но в’нимания к с’воей пер’соне.

— Хорошо.

— Ну х’ватит диалогов! Ген’ри, буд’ доб’р, передай Найд’желу его записи, пус’кай возит’ся. Розет, п’рос’леди за Сир’шей и тем пацаном. Они не дол’ж’ны рас’т’репат’ лиш’него.

Розет сжала губы, её глаза наполнились слезами, но она быстро смахнула их.

— Хорошо, — ответила она, развернулась и тихим шагом отправилась по коридору, растворившись в темноте.

— Все необходимое на столе, — сказал Генри, проходя мимо Найджела в темноту коридора.

— Хорошо. Нафар, п’рошу, п’рис’тупай, — Кадан повернулся к Найджелу, и его взгляд стал тяжёлым, почти давящим.

— Ты правда думаешь, что я начну расшифровывать? — Найджел поднял глаза, в его голосе прозвучала холодная ирония.

— И мы вер’нулис’ к тому, с чего начали, — закатил глаза Кадан. — Я в’роде дал тебе в’пол’не кон’к’рет’ный намек, ч’то будет в б’лижайшем будущем.

— Правда? Прошу прощения, не уловил его. — Найджел выпрямился, стараясь не показывать эмоций.

— И как я мог забыт’. — Кадан сделал шаг вперёд, приближаясь к Найджелу. Его фигура, высокая и массивная, затмила свет, падающий от лампы. Он наклонился, почти касаясь лица Найджела, и произнёс тихо, но отчётливо. — Г’рядет война.