Мир не просто хотел, чтобы он страдал. Мир жаждал его распада, его слез, его мольб о пощаде. Он вылепил его из глины страдания и с самого первого вздоха поднес к губам не материнское молоко, а чистую, выверенную на отвращение, жестокость. И теперь этот мир, это жалкое, кривое измерение, решило, что сможет сломать его окончательно? Это был смехотворный, детский лепет.

Он просто шел. Сквозь лязгающие челюсти зимнего леса, где черные, обглоданные ветви хватались за него, как костяные пальцы, а снег под ногами не хрустел, а впивался в сознание хриплым шепотом прошлых ошибок. Каждый шаг был не по мерзлой земле, а по острым осколкам собственной, давно истлевшей души. Боль? Да. Но это была не та боль, что рождает стон. Это была знакомая, почти родная мука, старый друг, чье лицо он изучил до мельчайших морщин. Его мораль не была сломлена. Она была мертва, забальзамирована и выставлена в музее его существа как курьезный экспонат.

И он смеялся. Тихий, беззвучный хохот разрывал ему горло изнутри, пока его губы оставались сжатыми в ледяной усмешке. Он смеялся над скрипучими попытками леса вселить в него ужас, над тем, как само пространство корчилось и ломалось под его тяжелыми, неумолимыми шагами. Мир исчерпал свой арсенал. Страдание было его родным языком, а пытки колыбельной. Что еще ему могли предложить? Мороз? Он давно замерз изнутри. Одиночество? Он был его вечным спутником.

Его шаги, методичные, как удары молота по гробу реальности, отсчитывали ритм апокалипсиса этого места. Девять тысяч девятьсот девяносто девять. И на десятитысячном он увидел его.

Замок.