На лице Роджерса, скрытом в тени, особенно чётко выделялась родинка-слезинка под левым глазом.

Рейчел невольно кивнула, словно зачарованная. Роджерс, слегка улыбнувшись, сцепил руки в замок.

— Честно говоря… мне не особенно по душе семья Отис.

Рейчел распахнула глаза. Такое признание она точно не ожидала услышать под видом «секрета».

— Но вы ведь говорили, что чувствуете себя частью семьи.

— Это правда. Но, мисс Ховард, в мире есть не только семьи, где все любят друг друга, как самих себя. Иногда именно из-за того, что они семья, люди бывают особенно жестоки, причиняют друг другу боль. Порой самые страшные отношения именно между родными.

Эти слова больно кольнули Рейчел в самое сердце.

Роджерс спокойно продолжил:

— Я приехал в Бертранд ради друга. Он искренне любил Отисов.

— Ваш друг… он…?

Он ответил ей улыбкой. Рейчел поняла, что это означает, и опустила голову, почтив память усопшего.

Глядя на розы у качелей, Роджерс заговорил снова:

— Я здесь уже давно, но так и не понял, что мой друг находил в них такого прекрасного. С молодым мистером Аланом я, к слову, тоже не слишком-то лажу. Вы, вероятно, уже заметили.

Теперь Рейчел поняла, почему в тот день, когда они столкнулись в залитом утренним солнцем саду, он с усмешкой назвал Алана «раздражающим».

Он проговорил тихо, почти холодно:

— Вот как. Стоило это вслух сказать, и всё стало яснее.

Ему надоело. И Отисы, и Бертранд.

— Хотя… пока уезжать не собираюсь.

Мгновение, и холодная отстранённость, будто сон, рассеялась. Роджерс взглянул на Рейчел, продолжая слегка шевелить сцепленными пальцами.

Всегда лучезарный, он теперь казался просто чистосердечным, искренним юношей.

— Вот такой у меня секрет. Сказать вслух оказалось куда легче, чем я думал. Наверное, мне давно хотелось кому-то выговориться?

Он тихо рассмеялся и посмотрел ей прямо в глаза.

— А как насчёт вас, мисс Ховард?

— Меня?

— Не было ли у вас ни разу желания выложить всё: тайны, тревоги… что-нибудь, что давно лежит на сердце?

Мои тайны, мои тревоги.

Хотела ли я когда-нибудь об этом рассказать?

Рейчел подняла взгляд к небу. Сквозь серую пелену облаков пробивался слабый солнечный луч. Ответ пришёл быстро.

Нет. Ни разу.

Точнее, даже мысли не возникало, что можно кому-то довериться.

Роджерс мягко заговорил с девушкой, которая только и делала, что бездумно смотрела в небо:

— Представьте, что вы говорите вслух, как будто сами с собой. Можете считать меня мебелью. Или, скажем, просто кустом роз.

Он легко коснулся пышного бутона, цветок был с детскую голову. Весенний ветерок принёс с собой сладкий аромат.

Рейчел слабо улыбнулась, но снова замолчала. Внутри неё всколыхнулось нечто старое, знакомое, болезненное. Что-то, что долго пряталось.

Но вот впервые это вырвалось наружу, взорвавшись так стремительно, что остановить уже не было сил.

И из этих осколков полились слова:

— Раньше у нас всё было прекрасно.

Стоило прорвать плотину, остальное пошло само. Будто она всё это время ждала этой минуты.

— Мама — племянница лорда Олифанта, папа был владельцем обширных земель. Они любили друг друга всем сердцем. Я была у них одна, и они души во мне не чаяли. Хотели дать мне только самое лучшее.

— Прекрасное было время.

— Да.

Рейчел опустила взгляд на свои огрубевшие руки. Да, всё так. Как и сказал Роджерс — это было действительно прекрасное время.

— Семья Ховардов была обеспеченной, хотя и не слишком влиятельной. Когда я уехала в пансион, родители стали часто ссориться… Потом отец занялся бизнесом.

Только после его смерти Рейчел узнала правду: он не справлялся с мамиными капризами и жаждой роскоши. Именно поэтому он, вопреки всему, пошёл на риск.

Ради любимой жены, которую всё равно обожал.

Финалом стала гибель семьи. После его смерти от Ховардов остались лишь особняк и крохотный надел земли. Ничего, что можно было бы оставить дочери и супруге.

Она ненадолго замолчала. Роджерс слушал её в тишине. Его взгляд придавал ей сил, и она заговорила вновь:

— Потом умер мой отец... и мы с матерью потеряли всё. Один из дальних родственников отобрал у нас всё наследство. Оказалось, что в завещании сказано: наследник должен быть мужчиной. Это условие ввёл прадед, у него были ужасные отношения с дочерью.

— Как несправедливо…

— Мы не могли нанять адвоката, чтобы отстоять наши права. На моё имя не было никакого фонда. В итоге мы оказались на улице. С того момента с мамой начались настоящие разногласия. Она хотела жить, как прежде, но это было невозможно.

— И что же вы сделали?

— Что я могла, если я любила её? Плакала. Умоляла. Искала любую возможность заработать хоть немного, хоть чем-то помочь…

Рейчел сглотнула.

— Иногда я даже подумывала просто последовать совету матери и продать себя богатой семье.

Это была правда. И никто об этом не знал, ни её лучшая подруга Маргарет, ни даже любимая наставница.

Роджерс слушал её с мрачным лицом.

— Мисс Ховард…

— Конечно, я быстро отказалась от этой мысли. Просто начала избегать разговоров с матерью.

— …

— Я убегала, отворачивалась, закрывалась… пока в итоге не оказалась в Бертранде. Уговаривала себя, что это лучший способ сохранить с ней хоть какие-то отношения. Хотя на деле просто выбрала самый лёгкий путь.

Стоило проговорить это вслух, и накатило сильнейшее отвращение к себе. Во рту остался горький привкус.

— Да. Я всегда заботилась только о своём покое. И не только с мамой, каждый раз, когда появлялась проблема…

Если становилось трудно, она уходила. Если возникал конфликт — отворачивалась. Всегда выбирала дорогу, которая не потревожит устоявшийся порядок.

Говорила себе, что это из любви к миру, из стремления к спокойствию. Но на деле просто боялась. Боялась столкнуться с болью.

Да. Даже с Аланом Отисом. Она просто сбежала.

Рейчел сжала сцепленные руки и опустила голову.

— Какая же я… трусливая и жалкая.

— Правда? А вы уверены, что это и правда жалко?

Рейчел подняла голову. Роджерс, опершись подбородком на ладонь, внимательно на неё смотрел.

— Общество превозносит смелость: тех, кто не боится столкнуться с трудностями. Потому что таких единицы. Но правда в том, что далеко не всегда прямой путь приводит к успеху. Чаще к провалу.

— …

— Тогда что делают остальные? Всё зависит от того, где находится их центр.

— Центр…?

— Если он внутри человека, — сказал Роджерс, постучав себе по лбу, — он будет в первую очередь думать о собственной безопасности. Сталкиваясь с проблемой, он выберет путь, который позволит ему минимально пострадать. А вот если центр снаружи…

Теперь он лёгким движением коснулся тыльной стороны её руки.

— Он будет поступать ради другого, даже если сам пострадает. Даже если потеряет всё. Даже если это глупо и неразумно.

— …

— Конечно, если центр слишком смещён внутрь, — продолжил он, — человек начинает считать себя важнее всех, забирает всё хорошее себе, а за плохое винит других. И стоит ему самому пострадать хоть немного, он сразу считает себя самой большой жертвой.

Он убрал с её лица выбившуюся прядь и аккуратно заправил за ухо.

— Вот таким людям подходит определение «жалкий» и «трусливый», мисс Ховард. А избегать боли и стараться не пострадать — это, напротив, естественно. И я думаю, вы — очень достойный человек.

— Я? Достойный?

— Посмотреть на себя честно и признать собственные слабости — не меньшая смелость, чем броситься в бой. Большинство людей просто говорят: «Я не виноват», — и продолжают жить как прежде.

Он кончиками пальцев бережно коснулся её заплаканного глаза. И улыбнулся.

— Ставить себя на первое место — это нормально. А осознавать и переосмысливать это — путь к росту. Потому и ценен. Вы не жалкая. И не трусливая.

В груди поднялась тёплая, смывающая всё волна. Высокая волна, что легонько коснулась её глаз.

Рейчел сжала губы и снова подняла взгляд к небу. Всё перед глазами расплылось.

Впервые… впервые она проговорила вслух то, что таилось в её сердце.

И впервые поняла — оказывается, ей это было нужно. Оказалось, она очень, по-настоящему хотела кому-то рассказать обо всём этом.

Хотела хотя бы один раз услышать, что она не плохая. Что с ней всё в порядке.

И почувствовала: ради этих слов она снова сможет идти вперёд, даже сквозь темноту.

Смущающее, но светлое чувство ударило в запертую грудную клетку. Свежий ветер нежно коснулся этой открывшейся раны.

И это было так ново и так давно забыто.