Книга о добре и зле.

Мы намерены изложить повествование о том, как небесная воля обрела плоть на земле. О возвышенные божества, ваши творения — несравненное воплощение высшего замысла! Ниспошлите мне искру божественного разума и вдохновения, дабы я смог воздать должное вашему замыслу, запечатлев его в слове без устали и сомнений!

«Бесконечная вселенная, лишённая начала и конца, распахивает свои невидимые пределы, а её неуловимый пульс струится сквозь каждую грань бытия. Однако для нас, замкнувшихся в своих пределах, это величие утратило всякую значимость, ибо наша земля, осквернившая себя сама, отвергла гармонию и растворилась в глухой изоляции от этого безмолвного, но вечного космического единства».

Так вещал отшельник Эларион Первому Наследнику Хварны. Согласно учению Аль-Салаха, Эларион обрел мудрость и существование от Изначального, того, кто некогда оградил Хварну от беспредельного хаоса мироздания. Однако наследник воспринял этот поступок как излишнюю строгость, и, стремясь даровать людям свободу, он пожертвовал собственной жизнью. Его тело стало ключом, открывающим путь, а душа и парадигма — дорогой к неизведанным горизонтам нового бытия.

«О Нуване, Первом Свете»

Нуван, возможно, был тем, с чего всё началось. Его облик сиял лучами, словно звёздный вихрь, а в сердце его пылал огонь созидания. Он возник из бескрайнего моря тьмы, став первым проявлением света, в котором соединились хаос и гармония. Чтобы породить жизнь, ему пришлось рассеять свою сущность. Так Нуван разделил свет и тень, бесконечность и ограниченность, создавая основу для мира, в котором зародились время и пространство.

«Пятнадцать лет спустя от Великого Сдвига»

Прошли десятки циклов, когда холод поглотил свет, а жара испарила воды. Семь великих систем распались, а семь цивилизаций приняли неизбежные законы Вселенной. И вот, Изначальный, космический архитектор, осуществил свою планетуобразующую теорему — создавая пространство и время, не ради воли, но ради материальных сущностей, что должны были развиться на этой новой планете. Энергия была разделена, законы природы настроены, и эволюция пошла своим чередом, выведя на свет те формы, что могли существовать в этой новой реальности.

«Сотня лет после Великого Сдвига»

Прошло сто лет, и космос наполнился новыми структурами. Гравитационные поля стабилизировались, а потоки энергии стали подчиняться законам, установленным в тот первый момент творения. Семь сфер начали вращаться в новых орбитах, и семь цивилизаций, обуздав природные законы, построили свои миры, вдохновленные истинами, что передавались из поколения в поколение. Изначальный, космический архитектор, следил за развитием этих форм жизни, наделённых разумом и сознанием, дабы они могли понять и постичь саму суть существования, ту физическую реальность, в которой они были созданы. Однако в этих существах возникло стремление не только к выживанию, но и к трансформации самой реальности, что поднимало их к новым уровням бытия.

«Пятьсот лет спустя, когда время стало более хрупким»

Прошло пять столетий, и миры, что некогда были лишь плодом замысла, теперь живыми существами наполнились, эволюция шагала по своим законам. Новая жизнь, осознавшая свою силу, начала влиять на саму структуру реальности, разрушая границы, установленные Изначальным. Те, кто когда-то был частью его замысла, теперь становились его разрушителями. Энергия, которую он вложил в миры, стала слишком мощной для контроля, и законы, что он воздвиг, начали ломаться, создавая новые пути, отличные от тех, что он проложил. Изначальный, чье присутствие когда-то определяло равновесие, был в конечном итоге поглощён своим собственным творением. Мудрость его была столь велика, что сама жизнь, его дети, поднялись против него — не из злобы, а из стремления к свободе и самопознанию. Итак, изначальная структура разрушилась, и пространство, сотканное из его воли, рассыпалось, давая место новой реальности, где смерть Изначального стала точкой отсчёта для начала другого пути — пути, где жизнь теперь сама определяет свои законы.

«Двенадцать тысяч лет спустя, когда истина стала тенью»

Прошло двенадцать тысяч лет, и дети Изначального, называя себя «людьми», утратили связь с тем, что их создало. В их сознании исчезла память о том, что они были лишь отражением великой воли, и теперь они создали мир, в котором правят лишь их собственные представления о порядке и смысле. Изначальный стал для них лишь мифом, затаённым временем. Все, что осталось от Творца, люди превратили в замки — символы запертых истин, заключённых в своих собственных ограничениях. Эти замки стали не просто физическими конструкциями, но философскими метафорами: они служили для сохранения иллюзии контроля над тем, что невозможно по-настоящему понять или освоить. В них заперты знания, которые когда-то были ключами к пониманию сущности бытия, но теперь эти ключи стали оковами, ограничивающими путь к истине.

— Аргос, неужели ты всё-таки решил вернуть этим ничтожествам их жалкие парадигмы? — Асмодей усмехнулся, слегка склонив голову, словно наблюдая за капризным ребёнком. — О, как великодушно с твоей стороны! Или это просто попытка избавить себя от их тягостного нытья?

— Но я не знаю как... Помоги мне! Они не винова... — слова Аргоса застряли в воздухе, как эхо в бездне. Он внезапно замер, заметив нечто, стремительно приближающееся с сокрушительной скоростью. Его тело казалось неповоротливым, словно само время наложило на него цепи.

И прежде, чем он успел осознать, что происходит, реальность вокруг содрогнулась и исказилась. Его окружила буря из искр и теней, вихрь чуждого измерения, хищно пожирающий пространство. Всё замерло, кроме фигуры, стоящей напротив — человека, который одним движением воплотил этот незримый кошмар.

Способности и органы чувств всё ещё функционировали, значит, паниковать нет причин. Главное — успокоиться. Скорее всего, это просто недоразумение, и сейчас он заговорит, чтобы прояснить ситуацию.

— Открой же свою тайну...

Аргос затаил дыхание. Ну вот, я же говорил.

Незнакомец, стоящий перед ним, заговорил вновь, и его голос прозвучал, как раскат грома, несущий приговор:

— Да простит тебя Господь твой за твои злодеяния. Пусть небо станет землёй, а жизнь обернётся смертью.

Слова, обрамлённые невидимой силой, словно разрезали воздух, и тишина вокруг дрогнула, будто не решаясь заглушить их.

Что ж, не хотел я творить тут какую-то неразбериху, но раз ты не хочешь выйти на разговор, то я тебе отвечу тем же.

— Абсорпсьон дю дон, — произнёс Аргос, и пространство вокруг незнакомца начало трещать, словно сама реальность подчинялась его словам.

Улыбка медленно растянулась на лице Аргоса, полная насмешки и торжества, а потом он продолжил:

— Моя абсолютная способность, которая... — он выдержал паузу, глядя прямо в глаза собеседнику, — а вот не скажу я тебе.

Аргос подошёл ближе, не спеша, словно время само стало подчиняться его шагам. Его взгляд, полный презрения и холодного расчёта, не отходил от обезоруженного незнакомца. Каждый его жест был исполнен безмолвной угрозы, а улыбка, не сходившая с лица, становилась всё более издевательской.

— Ты думал, что сможешь победить, — тихо произнёс Аргос, его голос был как ледяной ветер, проникающий в самую душу. — Но ты не учёл, что с этим даром... я становлюсь непобедимым.

Он остановился в шаге от незнакомца, ощущая, как тот, лишённый своей силы, становится беспомощным. Аргос наслаждался моментом, зная, что теперь у него есть всё — и власть, и контроль.

Аргос был уверен, что победил. Его взгляд был полон самодовольства, а чувство полного контроля наполняло его душу. Он уже начинал наслаждаться своим триумфом, когда вдруг незнакомец, тихо и без спешки, протянул руку к грудной клетке Аргоса.

Тот не успел даже отреагировать, как на его теле появилась дыра — чёрная, как сама бездна, диаметром в десять сантиметров. Внутри неё мерцала невообразимая пустота, словно реальность теряла форму. Аргос застыл, ощущая, как холодная волна ужаса накатывает на него. Его тело сопротивлялось, но, несмотря на всё, у него не было сил вырваться.

— Ты... — еле выдавил он, не веря своим глазам.

Аргос сжал зубы, его уверенность начала трещать. Он видел, как незнакомец спокойно смотрит на него, его лицо не выражает страха или волнения. Внезапно незнакомец заговорил, его голос был ровным, с лёгкой насмешкой:

— Ты правильно понял. Моя способность не создание измерений, а создание иллюзий, но твоя дыра уже не иллюзия.

Аргос сделал шаг назад, чувствуя, как холод проникает в его тело. Дыра в груди не исчезала, не смещалась, не исчезала — она была реальной, как сама смерть. Он ощутил, как её границы начинают расширяться, как боль пронизывает его, отзываясь эхом по всему телу.

— Ты... Ты не можешь... — пытался возразить он, но слова застревали в горле. Мозг, отказываясь верить происходящему, продолжал искать объяснение, но оно не приходило.

Незнакомец, не изменяя выражения лица, сделал шаг вперёд, его взгляд был беспощаден.

— Так умри! — крикнул незнакомец, его рука стремительно метнулась вперёд, направляясь прямо в сердце Аргоса. Но удар остановился в трёх сантиметрах от зияющей дыры, как будто невидимая сила сдерживала его.

В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Аргоса. Он смотрел на незнакомца с удивлением и недоумением, ощущая, как его тело словно сковывают невидимые оковы.

— Ты когда-нибудь слышал о математике? — прозвучал знакомый, холодный голос Асмодея, который уже стоял позади незнакомца. Его тень падала на пол, и этот контраст с ярким светом казался пугающим, как сама его фигура.

Незнакомец резко обернулся, и его взгляд встретился с глазами Асмодея.

— Математика? — насмешливо переспросил он. — Что это может значить в нашем мире?

Асмодей подошёл ближе, не торопясь, его шаги были уверены, а его лицо оставалось невозмутимым. Он остановился в нескольких шагах от незнакомца, не обращая внимания на напряжение, которое витало в воздухе.

— В отличие от тебя, я не ограничиваюсь простыми иллюзиями, — продолжил Асмодей. — Я понимаю структуру мира, его закономерности. И ты думаешь, что можешь изменить его, но ты не учёл одного простого факта: когда ты ставишь систему на грань, она либо разрушается, либо перестаёт существовать в привычной форме. Ты сам — часть этой системы, и твоё влияние не может быть безграничным.

Незнакомец сжал кулаки, его лицо искажалось от гнева.

— Ты... ты смеешь говорить мне такие глупости?

— Не стоит говорить о том, что ты не понимаешь, — спокойно ответил Асмодей. — В этом мире даже самые могущественные силы подчиняются неизбежным закономерностям. Ты уже давно проиграл.

Асмодей хлопнул в ладоши, и в этот момент всё вокруг словно замерло. Раздался резкий, громкий звук, как удар молнии, и незнакомец, словно обрушившийся тяжёлый предмет, безвольно рухнул на землю. Его тело покачнулось, а затем, не удержавшись на ногах, он лишился сознания, падя в глубокий обморок.

Аргос, который всё это время ощущал приближение своей смерти, с трудом смог выдохнуть. Взгляд его метнулся на фигуру Асмодея, стоящую перед ним. Но вот что-то странное начало тревожить его.

Вместо того, чтобы ощущать реальную силу Асмодея, как он ожидал, он увидел нечто другое. Это был не настоящий Асмодей, а лишь визуализация плотной энергии, её проявление — без тела, без души. Он знал, что Асмодей всегда мог создавать такие иллюзии, но почему она появилась именно сейчас? Почему она была настолько… реальной?

— Ты... — Аргос с трудом выдавил слова, его взгляд метнулся от этой энергии к своему собственному телу, пытаясь понять, что происходит. — Ты не можешь быть... ты запечатан внутри меня! Как ты выбрался?!

Энергия перед ним колыхалась, форма начала искажаться, создавая всё более чёткие контуры Асмодея. Но что-то было не так. Это было не его тело, не его реальная форма — лишь пустое отражение, которое имитировало его силу и присутствие.

Аргос почувствовал, как его сознание начинает исчезать. Его тело, ослабленное от боли и растерянности, не выдержало ударов, и в мгновение ока он упал в обморок. Вокруг всё потемнело, как будто сам мир лишался формы и смысла.

Когда он пришёл в себя, первое, что он ощутил, — это холод и темнота. Легкая, почти неощутимая боль, но в то же время отчётливое ощущение сковывающих цепей — невидимых, но ощутимых. Он открыл глаза и увидел лишь туманную, смутно различимую пустоту вокруг себя. Он был в заточении, но этого не было в его планах.

Он попытался встать, но его тело было тяжёлым, словно каждый его орган сопротивлялся. Его взгляд метнулся по комнате — или скорее, по тому, что можно было назвать комнатой. Всё было неясно, обрывочно, словно его восприятие было нарушено чем-то чуждым и неестественным.

— Где я? — прошептал он, но даже его собственный голос звучал глухо, словно он был поглощён этим бескрайним пустым пространством.

— Где ты спрашиваешь? В лучшей тюрьме на всей Хварне.