— Скажи, что за биография у этого старины Цзяна? Две девушки уровня королевы школы готовы ради него глотки друг другу перегрызть. Я реально не понимаю.

— Я тоже не понимаю. Ну да, он красивый, кожа белая, деньгами швыряется жестко, язык подвешен – но кроме этого что у него есть? Чем он лучше нас, хороших парней?

Финансовый факультет, мужское общежитие, комната 302.

Вернувшись из ресторана, Жэнь Цзыцян и Чжоу Чао непрерывно анализировали ситуацию, словно изучали секретные техники кунг-фу.

Они никак не могли представить, как такие девушки – чистые и холодные, словно лунный свет – могут так унижаться перед Цзян Цинем. А он их игнорирует, смотрит с отвращением и ведет себя настолько круто, что у парней аж язык немеет.

Разве таких девушек не надо носить на руках, боясь уронить, и беречь как зеницу ока?

А старина Цзян просто встает и уходит, не проявляя ни капли жалости, пока красотки плачут и бегут за ним, умоляя остаться.

Если освоить этот прием, то, блин, можно будет ходить по университету королем, разве нет?

Цао Гуанъюй считал их полными придурками. Вы ж, блин, даже базовых техник не знаете, видели только пару внешних приемов. Хоть восемь жизней изучайте – толку ноль. Никто еще не стал мастером кунг-фу от того, что его часто били.

— Старина Цао.

— Чего тебе?

Чжоу Чао посмотрел на него горящим взглядом:

— Ты богач во втором поколении, ты много видел. Объясни, почему так?

Цао Гуанъюй весь день ходил убитый, и сейчас лежал полумертвый, даже говорил с трудом:

— Вы же только что сами нашли причину, зачем меня спрашиваете?

— Когда это я нашел причину? — Чжоу Чао непонимающе посмотрел на Жэнь Цзыцяна.

Жэнь Цзыцян тоже вылупил глаза:

— Какую причину? Я не в курсе.

— Он красивый, кожа белая, тратит жестко, язык подвешен – этого мало? Четыре пункта. У вас хоть один есть?

Чжоу Чао помолчал:

— Мне кажется, у меня все четыре есть.

Цао Гуанъюя аж перекосило:

— Да пошел ты.

— Нет, старина Цао, с тобой что-то не так.

— С чего это?

Жэнь Цзыцян внимательно оглядел его, утверждаясь в своей догадке:

— Мы-то ладно, проиграли и проиграли. Но ты же никогда не признавал авторитет старины Цзяна. А сегодня сидишь как в воду опущенный, даже похвастаться не смеешь. Только чужой дух поднимаешь, а свой гасишь?

Услышав это, Цао Гуанъюй скривился от досады, пробурчал «валите, валите» и, повернувшись, накрылся одеялом с головой.

На самом деле сегодняшний обед не нанес Жэнь Цзыцяну и Чжоу Чао особого урона. Максимум – они заранее ощутили социальное неравенство. Но это чувство рано или поздно настигло бы их, от этого не умирают, так что плевать.

Но с Цао Гуанъюем все было иначе. Он ощутил не неравенство, а смертельный удар.

Даже если бы Цзян Цинь заполучил Сун Цинцин и Цзян Тянь, да хоть обеих сразу – Цао бы не сдался. Он же богач во втором поколении, неужели он хуже?

Но Хун Янь – это другое дело. Хун Янь была мечтой всех парней первой школы Ханчжоу.

И Цао Гуанъюй не был исключением.

Хун Янь была его самой прекрасной тайной любовью, единственным белоснежным жасмином в сердце, прекрасной мечтой юности, когда ум еще не окреп, а чувства уже расцвели.

В старших классах у Цао Гуанъюя не было девушки. На самом деле он был трусливым птенцом, который осмеливался только здороваться с Хун Янь в QQ. Поэтому, узнав, что Хун Янь нравится Цзян Цинь, он почувствовал, как сердце «воина чистой любви» разбивается вдребезги.

С начала учебы Цзян Цинь обходил его во всем, но Цао Гуанъюй отказывался признавать поражение. Однако на этот раз его реально пришибло так, что он потерялся.

— Старина Цао, ты чего? Неужто этот подлец Цзян Цинь подорвал твою уверенность?

— Старина Цао, не грусти. Вот вернется Цзян Цинь, мы с ним разберемся!

Едва он договорил, дверь комнаты 302 распахнулась. Вошел Цзян Цинь и, подняв голову, увидел Жэнь Цзыцяна и Чжоу Чао, которые с мрачными лицами двинулись на него.

А потом один кинулся двигать стул, другой – подавать тапочки. Разве что носки снимать не стали.

— Бать, когда урок начнешь?

Цао Гуанъюй откинул одеяло и в ярости уставился на соседей:

— Старина Жэнь, старина Чжоу, вы что, гордость псам скормили?

Чжоу Чао поднял голову на сидящего на кровати Цао Гуанъюя:

— Гордость жену заменит?

— Старина Жэнь, ты свое имя вообще оправдываешь? — Переключился Цао Гуанъюй. (Прим.: «Цзыцян» означает «самосовершенствование/сила духа»)

Жэнь Цзыцян тут же выпятил грудь:

— Я был против, когда батя меня так называл, но, черт возьми, права голоса не имел.

Цзян Циню даже спрашивать не пришлось – он и так знал, что у них на уме. Их просто «обоссали и разбудили», и, очнувшись, они не смогли принять чувство потери. Сначала сомневались в других, а теперь начали сомневаться в себе.

— Ладно, тащите стулья. Пока у папочки хорошее настроение, я вам все разложу по полочкам.

Чжоу Чао и Жэнь Цзыцян галопом бросились за стульями. Цао Гуанъюй, поломавшись немного, тоже не выдержал: спрыгнул с кровати и прислонился к шкафу. Но стул брать не стал – это был последний оплот его достоинства.

Цзян Цинь сел и прямо рассказал им историю о том, как три года в старшей школе любил Чу Сыци, но был отвергнут сразу после признания.

Честно говоря, стыдиться тут было нечего.

В чем главная сила мужчины под сорок? В умении примириться с собой.

Примириться с собой молодым: мол, полюбил не ту – не твоя вина. Примириться с собой средних лет: не заработал денег – не твоя вина. И даже с собой старым: оставил столько сожалений – не твоя вина.

Жизнь на восемь-девять десятых состоит из неудач, а рассказать о них некому. Если ты не сможешь примириться с собой, признать свою заурядность и провалы, то в этом паршивом мире просто не выживешь.

В одно мгновение взгляд Цао Гуанъюя ожил.

— Старина Цзян, у тебя тоже была безответная любовь?

Цзян Цинь скривил губы:

— Ты, сука, чего такой довольный?

Цао Гуанъюй почувствовал, как распрямляется спина, и улыбнулся даже как-то подленько:

— Что ж ты раньше молчал! Оказывается, ты тоже любил кого-то три года? Да мы же братья по несчастью!

Цзян Цинь удивился: и тут, оказывается, есть драма?

— Старина Цао, ты слово «тоже» употребил очень тонко. У тебя тоже есть история?

— Ну ладно, расскажу и я свою.

Раз уж Цзян Цинь начал, Цао Гуанъюй не стал скрывать. Он выложил все о своей любви к Хун Янь, даже признался, что у него никогда не было девушки. Закончив, он выглядел даже гордым, чувствуя, что наконец-то хоть в чем-то сравнялся с Цзян Цинем.

Он не знал, чем тут гордиться, но гордость распирала.

Когда он закончил, Чжоу Чао и Жэнь Цзыцян переглянулись, и их взгляды стали какими-то странными.

— Вы чего? — Опешил Цао Гуанъюй.

— И с этим ты смеешь набиваться в братья к старине Цзяну? Мне за тебя стыдно!

— Чего это стыдно? — Возмутился Цао Гуанъюй.

Жэнь Цзыцян скривил рот:

— Хоть вы оба и любили тайно три года, но посмотри на брата Цзяна: пара слов – и эта Чу Сыци готова с жизнью расстаться. А ты? Просидел в ресторане два часа, а Хун Янь даже не знает, кто ты такой.

Чжоу Чао подошел и похлопал его по плечу:

— Брат Цзян хоть и не встречается с Чу Сыци, но зато он нравится Хун Янь. А у тебя – дырка от бублика.

Цзян Цинь добил контрольным:

— Старина Цао, я тебя немного презираю.

…??

(Конец главы)