«Ты, чьё имя скрывает луну, ненавидишь, когда тебя отражают таким, какой ты есть».

— Эй, Читосэ?

Ты был таким с самой нашей первой встречи, верно?

Хотя я начала этот монолог, обращаясь к Саку, но поспеют ли за мной зрители?

Ну да ладно, в любом случае это импровизация, да и фестиваль на дворе.

Нерешительный принц наверняка всё ещё не видит луну.

«Пусть ты сияешь прекраснее всех,

пусть ты пытаешься быть прекраснее всех...»

В тот май, когда ты предложил мне фальшивую любовь.

Хотя на самом деле ты с самого начала собирался протянуть мне руку безо всяких условий.

Ты намеренно нагородил околесицу, дав мне оправдание.

Мол, мы с тобой — самые обычные, равные люди. Лишь бы я не чувствовала себя ущемлённой.

«...Сердце вечно ищет ошибки, отвернувшись от зеркала».

Именно поэтому ты...

Хотя, если бы захотел, мог бы всё уладить куда ловчее и хитрее.

Чтобы наши отношения не превратились в навязанные, чтобы это не выглядело решением ради твоего самодовольства.

«Так неправильно, всё ещё не то», — твердил ты.

И сам не заметил, как подменил мою проблему нашей общей.

«Пусть ты искреннее всех смотришь правде в глаза,

пусть ты искреннее всех пытаешься быть героем...»

И в ту ночь было так же, Читосэ.

Хотя на самом деле ты мог отвергнуть меня гораздо раньше.

Хотя на самом деле ты мог сделать вид, что ничего не замечаешь, и воспользоваться моментом, приняв эту ночь.

Ведь твоя честность — это всегда игра в одни ворота, направленная лишь на других.

Ты стачиваешь собственное сердце, пытаясь заполнить пустоту в чужих израненных душах.

«...Сердце упрямо стыдится любой награды».

И всё же ты...

Ты всегда отводишь взгляд от собственной правоты.

Желая быть прекрасным, ты с ослиным упрямством отказываешься верить в собственную красоту.

Даже сейчас ты стыдишься переменчивых красок своей души.

Героини всегда собираются вокруг героя — таков закон, может, уже смиришься с этим?

«Я желала быть женщиной, достойной стоять рядом с таким тобой».

Словно за каждую протянутую руку тебя царапает кто-то незнакомый.

Словно за каждое спасённое сердце ты неизбежно взваливаешь на плечи чужую ношу.

Одинокий герой, которого никто не понимает.

«Но мы с тобой похожи до мозга костей».

Тот, в ком Нанасэ Юдзуки, считавшая себя вечно одинокой, впервые увидела родственную душу.

Но ты куда более приземлённый, отчаянный, благородный и прекрасный, чем я.

«Всё, что есть у меня, Нанасэ Юдзуки, давным-давно есть и у тебя, Читосэ Саку; я думала, мне нечего тебе предложить».

Поэтому я захотела стать ночью, в которой ты утонешь.

Когда ты потерян, когда встревожен, когда готов остановиться, когда тебе больно или когда ты причинил боль другим.

Если бывают ночи, когда даже ты не можешь быть Читосэ Саку...

То лишь Нанасэ Юдзуки способна разделить одиночество, рождённое этой красотой.

Твои истинные чувства, которые может укрыть во тьме ночи лишь такая же, как ты, женщина.

Я хотела, чтобы ты излил их в меня — так я думала.

Это было оправданием для женщины, которая лишь принимает, ничего не давая взамен, чтобы оставаться рядом.

«Но я узнала, что твоя красота порой ранит тебя самого».

Знаешь, Читосэ?

Мы с тобой до боли похожи — даже тем, как совершаем ошибки.

Гордимся своей эстетикой, спотыкаемся об неё и стыдимся её же.

И я, пытавшаяся скрыть Нанасэ Юдзуки в ночи, и ты, пытавшийся оставить Читосэ Саку в наших сердцах.

Поэтому сейчас я думаю вот о чём.

«Если настанет ночь, когда даже ты не сможешь быть Читосэ Саку...»

Знаешь, Читосэ?

Прости, что запятнала Нанасэ Юдзуки, которую ты спас той ночью.

Прости, что оскорбила твой прекрасный образ жизни, которым я так восхищалась.

Прости, что недооценила тебя, решив, что тебе можно жаловаться; прости, что смотрела свысока, думая, что на тебя можно выплеснуть похоть. Мне правда жаль, что я пыталась растоптать твою чистоту своим бесстыдным сердцем.

Увидев, как ты перестал быть Читосэ Саку, я поняла.

Всё-таки я люблю тебя таким: подавляющим слабость и строящим из себя сильного. Люблю того, кто обуздывает желания эстетикой и стремится быть правильным. Люблю того, кто не отводит взгляда даже от чужого бесстыдства.

Прости, что перепутала смысл существования родственных душ. Теперь я нашла правильный ответ.

...В моём сердце живёт именно Читосэ Саку, и с этим ничего не поделать.

...Нанасэ Юдзуки влюбилась в Читосэ Саку, который изо всех сил старается оставаться Читосэ Саку.

«Единственная клятва, которую я, как родственная душа, могу принести».

Твой сложный образ жизни трудно понять другим: тебя понимают превратно, высмеивают, презирают как вздумается; порой ты готов ранить даже тех, кто тебе дорог, и из-за этого наверняка сбиваешься с пути и замираешь в нерешительности... И всё же.

Если это возможно, прошу, оставайся таким, какой ты есть.

Я хочу не потакать твоей скрытой слабости, а поддерживать твоё упрямое мужество.

Зная о хрупкости стеклянного шарика внутри, я всё равно хочу восхищаться бутылкой, что его защищает.

Я хочу с важным видом отчитывать тебя, когда ты отвергаешь кого-то, прикрываясь поверхностной правотой, и снова влюбляться в тебя, когда ты по своей наивной доброте бежишь за плачущей девчонкой.

Чем обнимать тебя, когда ты, как обычный парень, беспомощно опускаешь голову, я лучше поддержу того, кто стремится быть Читосэ Саку. Я хочу разделить с тобой эту боль и печаль. Ты признал меня, и я хочу, чтобы именно я признала тебя. Знаешь, я люблю тебя так, что перехватывает дыхание. Я хочу быть перед твоим взором в любое мгновение, поэтому!..

«...Я хочу стать зеркалом, что отразит тебя без искажений».

Если однажды ты почувствуешь, что теряешь свою красоту, прошу, посмотри на меня.

«Пока ты, Читосэ Саку, пытаешься оставаться собой,

я, Нанасэ Юдзуки, тоже буду собой».

Единственный ответный дар, который такая же, как ты, может преподнести тебе.

Путеводная звезда, которую ты подарил мне той ночью.

Если ты считаешь жизнь Нанасэ Юдзуки такой же прекрасной, какой я считаю жизнь Читосэ Саку...

То я буду доказывать это снова и снова, словно зеркальное отражение.

«Если ты собьёшься с пути, если начнёшь терять свою красоту — спроси у зеркала».

Пусть правота Нанасэ Юдзуки, которую ты спас, станет подтверждением правоты Читосэ Саку.

«Я отвечу тебе своей жизнью: твой путь не ошибочен».

Вкладывая в эти слова надежду, что моё желание осветит твои одинокие ночи.

«Поэтому, прошу, прошу тебя...»

Подобно далёкой луне, к которой я однажды протянула руку.

«...Позволь мне вечно быть прекрасной, стоя перед прекрасным тобой».

Слова, что сплетает Нанасэ, озаряют моё сердце подобно лунному свету.

Это чувство передаётся мне, потому что мы с ней похожи.

Болезненные чувства, скрытые между строк её реплик; нежность, от которой хочется плакать; молитва, что должна долететь сквозь десятилетие; и её истинное сердце, которое она пытается вручить только мне.

«Но ты ошибаешься, Нанасэ, это не так».

Прежде чем я осознал, по щеке скользнула прозрачная слеза.

Тёплая, полная живых красок, с лёгким привкусом сладости на губах.

С того самого дня в детстве, когда я захотел стать прекрасным — как луна, которой однажды любовался, как стеклянный шарик, утонувший в бутылке рамунэ.

Идеалы вечно бежали впереди: сколько ни гонись, не приблизишься, и чем сильнее желаешь соответствовать, тем больше расходишься с реальностью.

Сколько бы я ни изображал бесстрашие, мне казалось, что моё сердце, не сумевшее стать ни луной, ни стеклянным шариком, уродливо искажено.

Правильно ли я живу? Действительно ли я прекрасен? Возможно, я всегда хотел, чтобы кто-то ответил мне на эти вопросы.

Тот фальшивый май, который принесла Нанасэ.

Девушка, возвышенная и неприступная, словно сама луна; холодная и недосягаемая, словно шарик в бутылке лимонада, — она стала первой, в ком я нашёл родственную душу.

Облачённая в броню упрямой эстетики, не показывающая никому свои хрупкие истинные чувства, она просто пыталась быть идеальной версией себя. Даже сталкиваясь с несправедливостью, даже когда сердце готово было разбиться, даже когда она теряла себя под проливным дождём, всё равно...

Она сопротивлялась, боролась, упрямилась, пытаясь оставаться Нанасэ Юдзуки.

Пленённый красотой этой фигуры, я наконец почувствовал...

...Что мой собственный образ жизни наконец-то получил оправдание.

С какого же момента существование Нанасэ стало моей опорой?

И в ночь перед побегом Асу-нээ, и в ту полночь, когда я решился снова взмахнуть битой, и той летней ночью, когда я словно продирался сквозь марево.

Поскольку Нанасэ подтолкнула меня в спину, я смог поверить, что моё решение верно.

Поскольку Нанасэ поверила и доверилась мне, я смог сделать шаг вперёд, приняв свою роль.

Поскольку Нанасэ заблудилась вместе со мной, я успокоился, поняв, что и мне можно быть в смятении.

С того самого августа, когда я попытался взглянуть на всё не как Читосэ Саку, а как простой парень.

На самом деле, где-то в глубине души я всё время тревожился.

Словно я перестал быть собой, словно луна, к которой я тянулся, исчезла из виду, и я перестал понимать, по каким ориентирам мне идти дальше.

Когда я отверг искреннее признание Курехи, отгородившись однобоким суждением, мне казалось, что моё сердце снова исказилось и дало трещину, но...

«Ты можешь быть только Читосэ Саку».

«Это нормально — всегда оставаться Читосэ Саку».

Потому что Нанасэ отчитала меня, потому что Нанасэ наставила меня, потому что Нанасэ признала меня.

Прекрасный человек, живущий в моём сердце, который похож на меня больше, чем кто-либо другой.

Так что на самом деле спасённым оказался именно я.

Я поднимаюсь из-за кулис на большую лестницу, смакуя каждый шаг.

Утираю слёзы, не подобающие финалу, и становлюсь тем Читосэ Саку, которого желала видеть Нанасэ.

Занавес поднимается, я стою на вершине лестницы, и зал взрывается восторгом.

Долгожданная кульминация, все ждут моего решения, и всё же...

...Мои глаза отражали лишь чисто-белое и иссиня-чёрное на сцене.

Шаг, ещё шаг — я спускаюсь по лестнице к ним двоим.

«Выбирать — это всегда удел принца, да?»

Легко сказать в сценарии, но ведь я тот единственный, кто не может сделать выбор.

Я спускаюсь с лестницы на сцену и встаю перед ними.

Юко, улыбаясь подобно Белоснежке, протягивает мне руку ладонью вниз.

— Мы не пожалеем о том, что влюбились.

Нанасэ продолжает, глядя глазами, тихими, как сама ночь.

— Выбирай, принц.

Я медленно закрыл глаза.

Пусть это импровизация, но о направлении я думал всё это время.

Нерешительный принц в праздничной постановке — это и есть тот самый Читосэ Саку.

Я мог бы взять за руки их обеих, превратив всё в шутку, где они обе поразятся моей наглости.

И Надзуна, и Юко говорили, что мой выбор повлияет лишь на то, кто получит приз за лучшую женскую роль.

Но обманывать себя этими словами в такой момент было бы слишком подло.

Я медленно открыл глаза и поочерёдно взглянул на их лица.

Взгляд Юко был мягким, словно она с самого начала всё приняла.

Нанасэ держалась совершенно спокойно, будто с самого начала решила, что это всего лишь роль.

Момент решения и прощания, который неизбежно наступит в скором будущем.

Если я возьму одну за руку, то больше никогда не смогу коснуться тепла другой.

Если бы сердце умело сходиться и расходиться по желанию, если бы имена были чем-то удобным, что можно написать, стереть или переклеить, мою грудь не разрывало бы так сильно.

...Я дам ответ, когда снова зацветёт сакура.

Поэтому, прошу, прошу вас.

Простите мне это временное имя, для которого я лишь раз использую сцену как оправдание.

Всё это так запутанно, старомодно и даже противно, но сегодня, только сейчас, в этом месте...

— Принцесса Тёмных Туч, позволите ли вы мне и впредь быть рядом с вами?

Я хотел посвятить своё сердце Нанасэ Юдзуки, которая приняла такого Читосэ Саку таким, какой он есть.

Я опустился на одно колено, взял руку Принцессы Тёмных Туч и, словно в молитве, прижался к ней лбом. Спортзал содрогнулся от шквала аплодисментов.

Затем я медленно поднял взгляд на Нанасэ.

— Глупая, ну почему ты плачешь? — с лёгкой, растерянной усмешкой прошептал я, глядя на слёзы, бегущие по её щекам.

— Э?.. Что?.. Почему я...

Нанасэ, до этого мгновения идеально игравшая роль Принцессы, в смятении закрыла рот обеими руками.

Кап-кап... Безудержные слёзы одна за другой мочили её пальцы.

Я заговорил, переключившись на сценическую громкость:

— Принцесса Тёмных Туч... нет, теперь, когда тучи рассеялись, ты — Принцесса Лунной Ночи.

От этой короткой фразы лицо Нанасэ исказилось.

— Для меня ты была и зеркалом, и одновременно луной, плывущей в ночном небе.

Нанасэ помотала головой, сдерживая рыдания, словно пытаясь сказать: «Нет, неправда, всё не так».

— Благороднее всех, всегда исполненная холодного достоинства, такая далёкая, что рукой не достать.

Я продолжал, с какой-то необъяснимой теплотой глядя на Нанасэ, которая давилась кашлем и слезами:

— Но мне казалось, что даже если я заблужусь на тёмной дороге, если остановлюсь или почти сверну не туда, лишь луна неизменно будет присматривать за мной.

Сквозь звук её всхлипываний я произнёс:

— Поэтому каждый раз я думал, что хочу жить так же гордо и красиво, как эта далёкая луна.

Я мягко положил руку на плечо поникшей Нанасэ.

— Чтобы всегда стоять вот так, лицом к лицу с тобой, похожей на голубую луну, встретить которую выпадает лишь раз в жизни.

Утирая набегающие слёзы, я повысил голос, словно делая заявление для всех присутствующих в зале:

— С того самого дня, и сейчас, и впредь... я просто...

Нанасэ резко подняла голову, услышав слова, не подходящие для сцены, и я, словно возвращая ей сердце, скомканно улыбнулся:

— ...Я просто хочу быть мужчиной, который никогда не разочарует Нанасэ Юдзуки.

— ...А-а-а!.. Ы-ы-ы... Уа-а-а-а-а-а!..

Слёзные железы Нанасэ, и так уже бывшие на пределе, прорвало окончательно; она едва не рухнула на колени.

Я подхватил её тело обеими руками.

Прижав её к себе, чтобы скрыть совсем не подобающее для роли заплаканное лицо, я прошептал ей на ухо:

— Спасибо, Нанасэ.

— Читосэ-э... я... это...

Я похлопал Нанасэ по спине, прерывая её:

— Эй, прибереги постельные нежности на потом.

Эта шутка, кажется, наконец вернула её к реальности.

Она в изумлении распахнула глаза, и в них вернулось выражение, свойственное Нанасэ Юдзуки.

Взяв платок из моего кармана, она грациозно промокнула слёзы и пробормотала всё ещё влажным от плача голосом:

— Ты и правда дурак.

Зрители, наверное, примут это за правдоподобную игру.

Как только Нанасэ пришла в себя, из-за кулис вернулась Юко, которая на время уходила в тень.

Я слегка прищурился и мысленно произнёс:

«Прости, Юко».

«Ничего, я всё понимаю».

С тем же безмятежным выражением лица, словно она с самого начала всё приняла, Юко заговорила:

— Послушайте, принц, Принцесса Лунной Ночи...

Она протянула нам ярко-красное яблоко, держа его обеими руками, словно подношение:

— Возьмёте ли вы с собой и моё сердце?

Она мягко улыбнулась, точь-в-точь как Белоснежка.

В этой сказке яблоки обычно отравлены, так уж повелось.

Но Нанасэ приняла его как букет цветов и с каким-то трепетным выражением подняла перед собой.

Родственным душам слова были больше не нужны.

Стоя друг напротив друга, мы прикрыли глаза и коснулись губами плода.

Раздался влажный хруст.

Скрепляя клятву, мы одновременно надкусили ярко-красное яблоко с двух сторон.

Так сгустились сумерки, и началась вечеринка по случаю закрытия фестиваля.

В центре спортивной площадки, внутри сложенных колодцем брёвен, весело потрескивал и пылал костёр, вокруг которого, не желая расходиться, толпились ученики.

На месте, где ещё вчера располагался штаб спортивного фестиваля, теперь была возведена сцена, на которой члены исполнительного комитета устраивали небольшие конкурсы и представления.

Время от времени объявлялись танцевальные паузы: из колонок звучали то классическая «Майм-Майм», то весёлая «Фудзисан» группы Denki Groove, и все с удовольствием танцевали.

Кстати, по нашей школьной традиции, в первой песне вместо оригинальных слов кричали «Майм-Фудзико», а во второй заменяли «Фудзисан» на «Фудзико».

Я же немного отдалился от шума и, вытянув ноги на земле, молча впитывал в себя эту атмосферу.

Если судить по результату, постановка класса 2-5 завершилась грандиозным успехом.

В кульминационный момент спортзал сотрясали овации, а во время выхода на поклон зрители без умолку выкрикивали имена актёров: Нанасэ, Юко, Юа, Хару, Надзуна, Кадзуки, Кайто, Кэнта… и, конечно, моё.

Я волновался, сработает ли наша импровизация, но, увидев в зале множество заплаканных лиц, мы все с облегчением выдохнули.

Как бы то ни было, на этом наш школьный фестиваль действительно подошёл к концу.

Три дня, пролетевшие как одно мгновение.

Невидимый узел, который мы развязали, наверняка уже начинает понемногу окрашиваться в новые цвета.

Сезон сменяется настоящей осенью.

А впереди нас ждёт зима, требующая ответов, и весна, что принесёт прощание.

Ярко пылающий огонь на площадке, которая ещё недавно была единым синим морем юности, казалось, оплакивал время, когда мы все были вместе.

Пока я размышлял об этом, кто-то ткнул меня пальцем в плечо.

— Привет.

— Привет.

Удовлетворённая ответом, Нанасэ присела рядом со мной на корточки.

Я решил немного поддразнить её:

— Ты поправила макияж, который смыло слезами?

— ?..

— Ай, больно же, не щипай меня за нос!

Нанасэ поражённо вздохнула, затем поднялась и, словно воспроизводя сцену из спектакля, протянула мне руку ладонью вниз.

— Потанцуем сегодня вечером?

— Потанцуем.

Словно подгадав момент, началась очередная танцевальная пауза, и из динамиков полилась «Twilight Time» в кавер-версии Дженни Шейнман.

Я взял Нанасэ за руку, и мы направились к костру.

Вокруг уже покачивались в такт музыке нетерпеливые парочки, а также парни и девушки, сделавшие шаг навстречу друг другу за грань дружбы.

Восторженные визги тех, кого подталкивали в спину, робкие шаги.

Разгорячённый воздух, пропитанный послевкусием чего-то необычного, зардевшиеся щёки, неумелые движения и нарочитое веселье, призванное скрыть смущение, — всё это создавало неповторимую атмосферу прощальной вечеринки.

Я раскрыл правую ладонь и положил левую руку ей на талию; Нанасэ вложила свою левую руку в мою, а правую положила мне на плечо.

Сделав шаг, я повёл её.

Танец щека к щеке, как той ночью, но теперь между нами не было безмолвного прощупывания почвы.

Я ухмыльнулся уголком рта и провокационно произнёс:

— Учти, это ты подлила масла в огонь.

— О чём это ты?

— Ты подпустила ко мне проблемную младшеклассницу, так что не вздумай жаловаться, если моё сердце случайно дрогнет.

— Принцесса ждёт тебя в опочивальне, мой принц. Я из тех женщин, что преданно служат мужчине, в которого влюбились.

— Это уже слова ведьмы с отравленным яблоком.

Нанасэ с какой-то взрослой улыбкой склонила голову набок.

— Ничего страшного. Будь с ней искренен, как подобает Читосэ Саку.

Мы встретились взглядами и озорно улыбнулись друг другу.

— Нанасэ — моё зеркало.

— А Читосэ — моя луна.

Пока мы, посмеиваясь, кружились в лунном свете, к нам подошли Юко и остальные.

Куреха, шедшая впереди всех, невозмутимо заявила:

— А-а-а, нечестно! Сэмпай, потанцуйте и со мной!

Юко, подняв руку, тут же подхватила:

— Да-да, и со мной следом!

Я осадил Куреху:

— Ты хоть прошла обряд очищения?

— Да! И объявила войну каждому по отдельности!

— Ну и фрукт же ты, честное слово.

Надзуна, шедшая прямо за ней, устало вздохнула:

— Опять ты взвалил на себя проблемную девицу, которая будет выплескивать на тебя свои тяжеленные чувства.

— Надзуна-сан?!

Юа добродушно улыбнулась, опустив уголки глаз:

— Как здорово, Куреха-тян.

— Юа-са-а-а-ан!!!

Хару дерзко ухмыльнулась:

— К несчастью для тебя, я привыкла принимать любые вызовы.

— Да, пощады не ждите!

Асу-нээ смущённо почесала щёку:

— Эм, ну, рассчитываю на вас и впредь... Нозоми-сан?

— Думаю, что-то здесь не так, Асука-сан!

И напоследок Нанасэ лукаво прищурилась:

— Первая победа за мной.

— Я только сейчас выхожу на сцену!

— С удовольствием составлю тебе компанию.

Подошедшие чуть позже Кадзуки, Кайто и Кэнта с тёплыми улыбками наблюдали за расшумевшейся младшеклассницей.

И так, под лунным светом, всё окрасилось в сумеречно-синий цвет.

Смирившись, я взял Куреху за руку. Словно в продолжение спектакля, закружились Юко с Нанасэ; неловко двигались Юа и Кэнта; редкая пара — Хару и Кадзуки; смущённые Кайто и Асу-нээ; и, наконец, с явной неохотой — Атому и Надзуна. Всех их освещало пламя костра.

Неумолимо истекало наше сумеречное время.

Танцуя, убегая, желая.

Высоко в небе ярко сияла луна.

Словно оберегая, словно признавая, словно отражая нас.

Какого цвета будет нить, которую мы вскоре свяжем заново?

Какого цвета будет нить, которую мы вскоре отпустим?

Что окрасит это сердце, и в какой цвет окрасится оно само?

И чьё имя в тот миг коснётся губ?

Искры от костра взлетали ввысь, кружась, словно звёздная пыль.

Школа, где два месяца бурлила жизнь, начала погружаться в дремоту.

Музыка, звучавшая всё это время, стала тише, будто жалея, что всё заканчивается.

Все переглядывались, кивали друг другу снова и снова, словно пытаясь выжечь этот пейзаж в своём сердце, продлить его ещё хоть на немного, но конец был неизбежен.

С пронзительным звоном, похожим на капли лунного света, прозвучали слова:

«...На этом фестиваль школы Фудзи в этом году объявляется закрытым!»

Так тихо опустился занавес над нашим первым и последним школьным фестивалем.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

В телеграмме информация по выходу глав. Также если есть ошибки, пиши ( желательно под одной веткой комментов).

Телеграмм канал : t.me/NBF_TEAM

Поддержать монетой переводчика за перевод : pay.cloudtips.ru/p/79fc85b6