Была такая ночь, ради которой, казалось, я и жила.

Была полночь, в которую я погружалась с мыслью, что подобное, возможно, больше никогда не повторится.

Для меня это была та ночь, когда ты был рядом.

Ночь, когда я мочила подушку слезами, мучилась от кошмаров, боялась одиночества и в нём же находила покой; ночь, которая повторялась вновь, стоило мне начать забывать, и когда я наконец уснула, укутавшись в тёплое одеяло.

«Хоть бы утро не наступало», — желала я.

«Хоть бы дождь не прекращался», — жаждала я.

«Хоть бы луна не заходила», — молилась я.

Если бы я так и не проснулась, стала бы я Белоснежкой?

Если бы я так и не проснулась, поцеловал бы меня нежно мой принц?

«А затем...» — думаю я.

Были сумерки, когда меня пронзила пугающая мысль: ту ночь могут у меня отнять.

Была вечерняя тьма, сбившая с толку подозрением, что, возможно, есть кто-то ещё, кто способен раз за разом погружаться в такую же ночь.

— Было желание, пробудившее ещё безымянную ночь, где этот «кто-то» так и оставался безликим.

Не хочу отдавать, не хочу уступать, не хочу никому доверять.

Ни температуру тела выше моей, которую можно ощутить, лишь протянув руку.

Ни беззащитное, как у мальчишки, спящее лицо.

Ни звук нашего слившегося дыхания.

Ни причину, по которой ты обнимаешь меня.

Ни причину, по которой я обнимаю тебя.

Эта ночь заперта от посторонних.

Сколько бы мы ни вели красивых бесед там, где светит солнце, сколько бы ни обменивались наивными взглядами, даже если станем фиктивными возлюбленными и я поцелую тебя в щёку —

Это не значит, что я смогу понять тебя целиком и полностью.

Поэтому я хочу, чтобы в нашем тайном мире, где мы только вдвоём, ты обнажил душу.

Слабости, скрытые за бравадой.

Импульсы, сдерживаемые рассудком.

Желания, подавленные эстетикой.

Одиночество, о котором никому не рассказать.

Истинное лицо под маской.

Тебя настоящего, без прикрас.

Твоё истинное сердце.

Сорви покровы, столкнись, соприкоснись, нащупай, сплетись и выплесни всё наружу.

Каким бы уродливым оно ни было, каким бы вязким и мутным ни казалось — я хочу принять это, проглотить, жадно, до спазма в горле, и растворить в себе без остатка.

Чтобы потом, укутавшись и уснув, ты снова мог с невинным видом продолжать быть героем этого сияющего мира.

— Поэтому я хочу стать той ночью, в которой ты утонешь.

＊

Понедельник, время после уроков.

Я, Читосэ Саку, вместе с членами группы поддержки синей команды — представительницей третьего года Асу-нэ и первогодкой Курехой — собрались в парке Икухиса, расположенном по соседству с Историческим музеем префектуры Фукуи.

Здесь есть большая лужайка, идеально подходящая для тренировок, окружённая грунтовой беговой дорожкой. Кроме того, в парке имеются теннисные корты, поле для гейтбола и детская игровая площадка — пожалуй, это одно из самых крупных мест подобного рода в городе.

Второй спортзал и Восточный парк уже заняли группы поддержки других цветов, поэтому нам пришлось пройти чуть дальше обычного.

Наконец наступил октябрь — месяц школьного фестиваля, и ученики заметно оживились.

В первый из трёх дней в большом зале комплекса «Феникс Плаза» проходит «выездной фестиваль», где выступают в основном культурные клубы.

Второй день — «спортивный фестиваль», где главную роль играем мы, группы поддержки, и демонстрируются масштабные декорации.

И, наконец, третий день — «культурный фестиваль», на котором наш класс 2-5 ставит спектакль.

Различные исполнительные комитеты, клубы и классы в спешке готовятся к предстоящему событию.

Разумеется, наша группа поддержки синих не исключение.

Выступление длится семь минут.

Группы поддержки каждого цвета облачаются в самодельные костюмы и исполняют на стадионе оригинальный танец, придуманный с нуля под музыку.

Тема нашей синей команды — «Пираты».

В прошлом месяце во время лагеря мы утвердили общую структуру из четырёх частей: «Отплытие и плавание», «Встреча с врагом и битва», «Танец примирения» и «Пир». Для первых трёх, от отплытия до примирения, мы уже подобрали музыку и даже расписали хореографию.

Благодаря этому мы рано начали общие репетиции, включая отсутствующих сейчас третьекурсников и первокурсников, и уровень исполнения заметно вырос.

А причина, по которой сегодня собрались только основные участники, заключается в том, что мы наконец утвердили хореографию для оставшейся части — «Пира».

Хоть до выступления ещё есть время, расслабляться некогда.

Эффективнее сначала выучить всё самим, а потом уже учить других, поэтому мы и начали тренировку раньше остальных.

Хару возмущённо воскликнула:

— Кайто, чего ты вдруг засмущался?!

— Н-ну так...

Куреха тоже картинно наклонила голову и добавила:

— Кадзуки-сан, вы тоже?

— Э-это даже для меня...

Нанасэ прыснула и произнесла сладким голосом:

— Читосэ, милашка.

— Прекрати, это ранит сильнее, чем если бы меня отругали!

Так или иначе, сейчас мы — мужская команда в лице меня, Кадзуки и Кайто — разучивали движения под присмотром девушек.

— Так-так, стоп!

Нанасэ хлопнула в ладоши.

Мы с Кадзуки и Кайто, что бывало редко, тяжело дышали и наперебой говорили:

— Это сложнее, чем я думал...

— Сил уходит немерено.

— И почему Кэнта выглядит таким невозмутимым?..

Кстати, причина, по которой Кэнта не участвует в тренировке...

— А-а, нет, совсем никуда не годится!

...заключается в том, что именно он и придумал эту хореографию.

— Гх...

Увидев нашу реакцию, он усмехнулся и воздел ладони к небу.

— Вы трое точно ведущие игроки спортивных клубов? Ни резкости, ни грува, а главное — катастрофически не хватает духа «тюнибё». Если вы всерьёз не поверите, что это круто, это не дойдёт до зрителей.

— Гну-у...

Хотелось бы сказать, чтоб он не зазнавался, но он только что продемонстрировал нам идеальный пример, так что возразить было нечего. Более того, это, к нашему стыду, выглядело даже круто, и мы невольно зааплодировали.

Странно получается: сами попросили придумать танец, но никак не ожидали, что в тренировках группы поддержки будем отставать от Кэнты.

Поначалу он так отнекивался, а теперь вошёл во вкус.

Что ж, приятная неожиданность, наверное.

Кэнта поправил переносицу очков и заявил:

— Каждому — не пренебрегать тренировками.

— Так точно, мастер!!!

Мы прокричали это в отчаянии, а Нанасэ подхватила:

— Тогда Хару, Куреха, если заметите ошибки, поправляйте их.

— Ага.

— Есть!

Я тихо выдохнул и пожал плечами.

Сегодня Хару следила за Кайто, Куреха — за Кадзуки, а Нанасэ проверяла мои движения.

Кэнта настолько сроднился с хореографией, что давать конкретные советы ему сложно. «Учитесь, глядя на меня» — он что, в душе спортсмен?

Кстати, у присутствующих девушек в «Пире» другие роли, поэтому учить этот танец им не нужно.

Поэтому трое спортивных девушек помогали нам, Юа и Асу-нэ отправились в магазин, а Юко довольно напевала мелодию для этого номера.

— Читосэ.

Нанасэ подошла ко мне.

— Насчёт того момента, где ты поочерёдно вращаешь руками.

— Прости, что-то не так?

— Ты слишком стараешься вращать быстро, из-за этого руки зажаты. И ещё... не то чтобы как Ямадзаки, но нужно больше отвязности. Помнишь, как вы стояли на руках во время летней учёбы или как дрались на мечах в лагере?

— Понял.

Кэнта тоже говорил, что не хватает «синдрома восьмиклассника». Когда объясняют на таких примерах, становится понятнее.

Я попробовал станцевать ещё раз, учитывая замечания.

— Так?

Нанасэ чуть прищурилась, словно её что-то забавляло.

— М-м, позволь-ка?

Сказав это, она зашла мне за спину.

Её правая рука схватила меня за правое предплечье, а левая крепко легла на талию.

От этого движения край футболки немного задрался.

Шурх.

Холодные пальцы скользнули по боку.

Я едва не вздрогнул от этого прикосновения, но, судя по тому, как грубо она схватила меня за талию, никакого скрытого смысла в этом не было.

«Наверное, это как когда я учил Хару бросать мяч», — подумал я, подавляя волнение, как вдруг...

— Читосэ, не зажимайся.

Мягко. Грудь Нанасэ прижалась к моей спине.

— !..

Сквозь тонкую ткань рубашек я ощутил рельеф её лифчика, и, вопреки словам Нанасэ, моё тело напряглось ещё сильнее.

— Дура, ты слишком близко.

Тёплое дыхание пощекотало мочку уха.

— Всё нормально, расслабься.

Рука Нанасэ скользнула по моей талии.

— Здесь нужно больше выпятить грудь.

Она резко потянула мои руки назад, и мягкая грудь, вжавшись в мою спину, изменила форму.

— Эй, погоди...

— А затем подай бёдра вперёд.

Игнорируя мою реакцию, Нанасэ прижалась низом живота к моим ягодицам.

От этого жара, опалившего меня, я невольно отпрянул и вырвал руку:

— А...

Почувствовав необъяснимую вину, я поспешно огляделся. Хару усердно наставляла Кайто, Юко проверяла текст песни в телефоне. Только Куреха бросила на нас короткий взгляд, усмехнулась совсем не по-детски, но тут же нацепила невинное лицо и продолжила весело болтать с Кадзуки.

Я медленно обернулся, пытаясь разгадать её истинные намерения.

— В следующий раз будь внимательнее к этому, — с двусмысленной улыбкой произнесла Нанасэ, сохраняя абсолютно невозмутимый вид.

Обычно это сошло бы за простой совет по танцам... Или я сам себя накручиваю? Нет, вряд ли. Это же не Юко или Хару образца недавнего прошлого. Нанасэ прекрасно осознаёт свою женственность и влияние на парней.

Но для обычной шутки это уже перебор. К тому же странно, что она не добавила к этому привычного провокационного взгляда или дразнящего тона.

— Чёрт, да что происходит... — пробормотал я, и тут меня осенило.

Точно, Нанасэ сегодня вела себя странно. Это случилось ещё тогда, когда мы распределялись по парам для проверки хореографии «Пира».

По привычной схеме Куреха первой подняла руку:

«Я! Я буду с сэмп...»

Но Нанасэ перебила её:

«— Я буду в паре с Читосэ».

Даже не объяснив причины, она обратилась к младшей:

«Ты ведь не против, Куреха?»

Куреха на мгновение опешила, а потом хихикнула, подрагивая плечами:

«Конечно! Раз Юдзуки-сан берет на себя заботу о сэмпе, я с чистой совестью предложу свою кандидатуру Кадзуки-сану!»

«Эй!»

«А как же я?!»

Тогда мы с Кайто отшутились и не придали этому значения, но...

Сейчас я понимаю: обычная Нанасэ уступила бы.

Тук, тук, тук, тук.

Хоть я и старался сохранять хладнокровие...

Тело всё ещё горело.

Нахлынули воспоминания о тренировках парного танца с Курехой в летнем лагере.

«А, так вот оно что. Танцуя с ней, я всё это время гнался за чьим-то образом».

Ощущение мягкой груди Нанасэ, жар её тела, прижатого к моему низу... Казалось, тот смутный образ наконец обретает плоть. Я тряхнул головой, прогоняя наваждение.

«Не об этом речь», — с досадой подумал я и вздохнул.

— Не как Читосэ Саку, а как обычный мужчина, да?

В тот день, глядя на своё отражение в вечерней воде, я действительно поклялся в этом.

Именно поэтому в последнее время я колеблюсь. До встречи с Нанасэ, Асу-нэ, Хару, Юко и Юа я никогда так не терялся, не останавливался и не отступал. Мне было достаточно просто следовать своей запутанной эстетике «Читосэ Саку».

Но я и сам удивлён тем, насколько беспомощным и жалким чувствую себя теперь, пытаясь открыться кому-то и вытащить наружу спрятанные чувства.

Приложив руку к левой стороне груди, где наконец унимался жар, я задумался.

Раньше я бы, конечно, соврал, сказав, что не волнуюсь, но, по крайней мере, успел бы отшутиться прежде, чем сердце дрогнет.

Признаваться в том, что тебя привлекает чьё-то лицо или тело, может быть, и неловко, но я не считаю это грязной причиной для влюблённости. Наоборот, если кто-то говорит, что смотрит только на душу, полностью игнорируя внешность, мне это кажется куда более лживым.

Разумом я понимаю: волнение в такой ситуации естественно. И всё же чувство вины и стыда перевешивает. Пусть говорят, что я цепляюсь за свою эстетику или беспокоюсь о внешних приличиях.

— Я хочу, чтобы то, что я предлагаю людям, живущим в моём сердце, было, по крайней мере, моим сердцем.

«Но всё же...» — снова и снова возвращаюсь я мыслями к тому закату.

Когда я становлюсь просто мужчиной, а не Читосэ Саку...

— На что мне опереться, чтобы дать имя этому чувству?

＊

Я, Учида Юа, вышла из супермаркета «Крандейл», расположенного недалеко от парка Икухиса.

Пока Саку-кун и остальные репетировали хореографию для «Пира», а Юдзуки-тян с девочками помогали им, я решила сходить за напитками и лёгким перекусом.

Вообще-то, я собиралась пойти одна.

Я украдкой взглянула на прекрасный профиль девушки, идущей рядом.

Асука-сэмпай с пластиковым пакетом в руке шагала так, словно вот-вот пустится в пляс, — её походка была на удивление весёлой и пружинистой.

Я невольно хихикнула, прикрыв рот ладонью.

— Юа-сан?..

Заметив это, Асука-сэмпай с любопытством заглянула мне в лицо.

— Простите. Просто я вспомнила, с каким счастливым видом вы только что выбирали дешёвые сладости.

Стоило мне это сказать, как она слегка смущённо опустила глаза.

— Я люблю их с детства. От них появляется такое чувство, словно завтра школьная экскурсия.

От столь неожиданных слов мои плечи снова затряслись от смеха.

— Саку-кун говорил что-то похожее.

— А, ну так Саку-нии тоже их любил. Бабушка тайком давала нам карманные деньги, и на летних каникулах мы вдвоём бегали их покупать.

«Саку-нии»... Я покатала во рту это непривычное обращение.

Я слышала его ещё во время лагеря, но та ночь была тихой, словно сцена из кинофильма, пронизанной романтическим волнением и лёгкой сентиментальностью. Она казалась оторванной от реальности, не имеющей ничего общего с повседневной жизнью.

Но сейчас, когда я слышу это снова, идя с пакетами из супермаркета, меня накрывает странное осознание: она действительно знала Саку-куна маленьким и была привязана к нему, как к старшему брату.

Это казалось забавным, приятным, щекочущим нервы, но в то же время вызывало лёгкую грусть. Словно желая убедиться наверняка, я спросила:

— Неужели и тогда его любимым «Умайбо» был...

— Вкус ментайко, да?

— Я так и знала!

— Обычно Саку-нии добрый, но в этом вопросе он никогда не уступал.

— Вы разыгрывали их в «камень-ножницы-бумага»?

— До трёх побед!

Мы больше не могли сдерживаться и рассмеялись, заставляя наши тени на асфальте подрагивать.

Отсмеявшись, Асука-сэмпай тихо произнесла:

— Жаль только, что в последнее время маленькие магазинчики сладостей по соседству исчезают. Становится одиноко.

На мгновение я замешкалась. Мне показалось, что колено, с которого только сошла корочка болячки, снова пронзила тупая боль. Стараясь не выдать себя, я тихонько вздохнула.

Успокоив сердце, чтобы снова не споткнуться на ровном месте, я заговорила:

— Асука-сэмпай, вы когда-нибудь были на Амейоко?

— Амейоко? Которая в Токио?..

Я с улыбкой покачала головой.

Конец лета. Место, куда я впервые пригласила Саку-куна на свидание.

Это, безусловно, драгоценное воспоминание, но если я поделюсь им, оно ведь не обесценится.

— Нет, я имею в виду место рядом с «Элпа», у Центрального оптового рынка. Там есть магазин, похожий на рынок сладостей. Он совсем не маленький, скорее даже большой, и там полным-полно старых добрых сладостей.

— Правда?!

— Да. Саку-кун был в полном восторге, так что и вам, Асука-сэмпай, наверняка понравится.

Лицо Асуки-сэмпай просветлело, но затем она, опустив голову, смущённо переплела пальцы.

— Эм, Юа-сан. Если ты не против, может, сходим как-нибудь вместе?..

Её предложение прозвучало так неуклюже и мило, что я мягко улыбнулась, прищурив глаза.

— Конечно. Раз уж пойдём, давайте пообедаем на рынке свежих продуктов Фукуи.

— Угу!

«Всё-таки, — подумала я, — так мне гораздо привычнее».

Мы переглянулись и улыбнулись друг другу. Затем, словно вдруг вспомнив, я спросила:

— Кстати, Асука-сэмпай, как продвигаются ваши репетиции?

Мой вопрос тоже прозвучал немного сбивчиво, но она всё поняла. Асука-сэмпай нахмурилась с каким-то детским выражением беспокойства на лице.

— Ох, папа так загорелся этой идеей.

— Он рад, наверное.

— Я понимаю, но он так радуется, что мне даже стыдно.

— Он придёт посмотреть в день выступления?

— Я сказала ему: «Ни за что», но он точно придёт, без сомнений. Зная нынешнего папу, я не удивлюсь, если он ещё и имя моё громко выкрикнет.

Она говорила это со смущением и деланным возмущением, но в её голосе слышалась радость.

Асука-сэмпай тоже в хороших отношениях с отцом.

В моём случае, даже если бы отец пришёл, он наверняка смотрел бы тайком, чтобы его не заметили.

Ну, особенно после того, что случилось на летних каникулах. Встретиться с Саку-куном лицом к лицу им обоим было бы неловко...

Пока я безмятежно размышляла об этом, Асука-сэмпай будничным тоном добавила:

— Надо хотя бы в этот раз не дать ему поздороваться с Саку-куном.

— А?..

У меня невольно вырвался возглас, а она продолжила с тёплой усмешкой:

— Мой папа хоть сначала и относился к нему враждебно, но, похоже, в итоге Саку-кун ему понравился. Когда я вступила в группу поддержки, он сразу спросил: «А Читосэ-кун там есть?»

«Вот как», — подумала я, чувствуя, как сердце сжимается от влажной тоски.

Если подумать, это естественно.

Я догадывалась, что Саку-кун помогал Асуке-сэмпай, когда она мучилась с выбором будущего, и вполне логично, что в процессе он познакомился с её отцом.

Судя по её тону, это не было похоже на случайную встречу, как у нас, когда они виделись всего раз.

В моём случае это произошло по воле случая. Возможно, у Асуки-сэмпай было так же, и всё же...

Девушка представляет парня своему отцу.

Я не настолько наивна, чтобы считать это событием, которое случается раз в жизни, но для старшеклассников это всё же редкость. И я, наверное, не ошибалась, когда самовольно решила, что это моя особая привилегия.

«Опять», — я опустила глаза, чувствуя себя жалкой.

Я уже столько раз это осознавала, но ничего не изменилось.

«И всё-таки», — снова подумала я.

Пусть это в моём характере, пусть мне так привычнее... Нет, именно поэтому.

Может, мне нельзя оставлять всё как есть?

— Юа-сан?..

Услышав её голос, я подняла голову. Асука-сэмпай заглядывала мне в лицо с беспокойством.

— Послушайте, Асука-сэмпай.

Я крепче сжала ручки пластикового пакета и тихо произнесла:

— ...Прежде чем мы вернёмся, можно с вами немного поговорить?

＊

Асука-сэмпай молча кивнула, и мы уселись рядом на короткой, но широкой лестнице, соединяющей Исторический музей префектуры Фукуи с парком Икухиса.

Со стороны лужайки доносились голоса ребят, продолжавших тренировку.

Я чувствовала себя немного виноватой, вслушиваясь в эти звуки, как вдруг...

— Держи, Юа-сан.

Асука-сэмпай протянула мне холодный латте из жареного чая.

Я приняла напиток, удивлённо склонив голову.

Я действительно положила его в корзину для себя, но...

— А разве я пила его при вас, Асука-сэмпай?

В ответ она тряхнула своими прекрасными волосами:

— Саку-кун часто рассказывает мне обо всех.

«Вот как», — подумала я, и от одной этой мысли на душе стало теплее.

Я была уверена, что когда они с Асукой-сэмпай вместе, они говорят только о себе, в своём уединённом мирке.

— А что будете вы, Асука-сэмпай?

— Хм, думаю, выпью «Саваяку» впервые за долгое время.

— Прошу, — я достала из пакета «Ройял Саваяку» и протянула ей.

Она взяла бутылку и с явным удовольствием сделала несколько глотков, и её белое, гладкое, словно обмыленный кусочек мыла, горло ритмично задвигалось: глок, глок.

Я последовала её примеру и отпила латте, осознав, что во рту пересохло сильнее, чем я думала.

Уже октябрь, но днём всё ещё бывает жарко.

Однако стоит расслабиться, как к ночи резко холодает — сейчас такой период, когда сложно подобрать одежду.

Я довольно чувствительна к холоду, так что, возможно, скоро уже начну кутаться в шарфы и пальто.

Я украдкой взглянула на профиль прекрасной сэмпай, сидящей рядом.

«Интересно, как она встречает зиму?»

Мне кажется, даже в день, когда будет падать снег, она так и будет стоять в пойме реки в своём неизменном блейзере.

Словно зимняя фея, сошедшая со страниц сказки, с мистическим обликом, не знающим холода.

Но если она вдруг наденет пухлую тёплую куртку и пушистые наушники, превратившись в эдакий комочек, — это тоже будет очень в стиле Асуки-сэмпай. И то, что я могу так думать, — признак того, что мы стали немного ближе.

Именно поэтому мне хочется спросить.

«Как она связывает воедино свою любовь?»

Пока я бесцельно размышляла об этом, Асука-сэмпай внезапно заговорила:

— На самом деле, я тоже хотела с тобой поговорить, Юа-сан.

— Со мной?..

Я невольно наклонила голову, а она, чуть прищурившись с каким-то неуловимо грустным выражением, продолжила:

— О том, о чём никогда не смогу рассказать ему, с человеком, до которого ему никогда не добраться.

Я медленно прокрутила в голове эту фразу — такую типичную для Асуки-сэмпай, словно последняя капля секретного ингредиента.

И вдруг меня осенило: я поняла её тонкий смысл.

Если подумать, так и есть.

У меня есть Юко-тян, Юдзуки-тян, Хару-тян, и, конечно, Мидзусино-кун, Асано-кун и Ямадзаки-кун — вокруг меня много друзей, с которыми я могу обсудить Саку-куна.

Но Асука-сэмпай с прошлого года, нет, возможно, с тех самых пор, как была той «летней девочкой», всё это время...

«Она была наедине с ним».

Когда-то я, да, возможно, и сейчас, восхищалась этой связью, куда нет доступа посторонним.

Когда она разговаривает с Саку-куном, кажется, что мир существует только для них двоих, укрытый бледно-голубой вуалью, сквозь которую даже подглядывать неловко.

Я думала, что именно в этой атмосфере Асуке-сэмпай дышится легче всего, но...

«У медали две стороны».

То, что другим туда нет входа, означает, что и ей оттуда нет выхода к другим.

Когда Асука-сэмпай сомневалась, переживала, страдала или грустила из-за Саку-куна, был ли у неё кто-то, с кем она могла бы разделить эти чувства с той же силой?

«Нет», — я сама же покачала головой, отвечая на вопрос, ответ на который и так был очевиден.

Те искренние слова, что она обронила той ночью с ноткой одиночества...

«Поэтому та пойма реки не была нашим общим местом. У меня просто не было другого места, кроме той поймы».

Должно быть, Асука-сэмпай всё это время в одиночку несла в себе чувства, которым не находила выхода, бесцельную сентиментальность и те разговоры, которые «нельзя вести с ним».

«Сильный человек», — подумала я, снова восхищаясь её благородством, похожим на гордость бездомной кошки.

Было время, когда я завидовала её положению сэмпая, которому Саку-кун дарит свои беззаботные улыбки. Но она, стоя по ту сторону времени, которое никак не отмотать назад, нетерпеливо топталась на месте, и всё же оставалась для него единственным светом.

Я всегда издалека смотрела на их спины — их было только двое.

Если мне позволено хоть ненадолго стать частью этого...

Я решительно кивнула и посмотрела на Асуку-сэмпай.

— Если вас устрою я, пожалуйста, расскажите.

— Угу, по очереди.

— Кто начнёт первым?

— Давай сыграем до трёх побед?

— Да!

Выиграв в «камень-ножницы-бумага», я начала рассказывать, словно пинцетом аккуратно вытаскивая из сердца мелкие косточки, которые застряли там с того дня и которые я старалась не замечать.

О том, что я сама пригласила Куреху-тян домой к Саку-куну.

О том, что она предложила приготовить еду вместо меня.

О том, что я с радостью согласилась.

О том, как Саку-кун закатывал рукава рубашки.

О том, что Куреха-тян привыкла готовить.

О том, что это было что-то, тесно связанное с повседневной жизнью.

О том, что я ошибочно считала это своей исключительной привилегией.

О том, что я предлагала готовить вместо неё, когда буду занята.

О том, как Саку-кун легкомысленно отмахнулся от этого.

О моем стуле, который он подарил мне этим летом.

О том, как ничего не подозревающая Куреха-тян простодушно попыталась сесть на него.

О том, что Саку-кун наверняка пытался её остановить.

О том, что я невольно закричала.

О девочке, которую я довела до слёз.

О ночи, когда я сбежала.

Когда я закончила, Асука-сэмпай с мягким прищуром тихо подняла ладонь:

— Касание.

Я легонько хлопнула по её ладони, и она начала свой рассказ, словно подбирая вырванную и скомканную страницу дневника и разглаживая её.

О том, что время в лагере группы поддержки было для неё действительно бесценным.

О том, что даже на следующий день она не могла очнуться от этого сказочного наваждения.

О том, что надеялась встретиться с ним.

О том, что, окрылённая, думала, не позволить ли себе покапризничать, как в детстве.

О том, как Саку-кун и Куреха-тян репетировали парный танец в той пойме.

О том, что почувствовала, будто её драгоценное место растоптали.

О том, что девочка, которую она считала младшей, показалась ей женщиной, уводящей его туда, где она его не знает.

О том, как слово «сизигия» кольнуло в сердце.

О том, что ей передали, будто они вдвоём ждали её.

О том, как Куреха-тян невинно спросила, можно ли ей и дальше приходить.

О том, что она невольно закричала.

О девочке, которую она заставила сделать грустное лицо.

О нём, чьё лицо выглядело так, словно он вот-вот заплачет.

О сумерках, в которые она сбежала.

Когда рассказ Асуки-сэмпай закончился, словно она заклеила дневник скотчем, мы с серьёзными лицами посмотрели друг на друга, а потом...

— Пф-ф! — не выдержали и прыснули.

Хи-хи, хи-хи-хи — нас разобрал какой-то безудержный смех.

Похоже, с ней происходило то же самое: она, что было редкостью, схватилась за живот, словно ей было больно от смеха.

Асука-сэмпай подняла голову и посмотрела на меня.

— Всё-таки мы...

Я, тоже изо всех сил стараясь унять смех, ответила:

— Похоже, мы чем-то похожи.

Наконец немного успокоившись, Асука-сэмпай произнесла с отсутствующим взглядом:

— Это нелепо, правда?

— Действительно.

— Как думаешь, кто был виноват?

— А нужно ли сверять ответы?

— Смысл именно в том, чтобы показать друг другу наши бланки с ответами.

— Скажем на счёт «три»?

— Раз-два...

— ...Я.

«Так и знала», — с самоиронией опустив брови, Асука-сэмпай оперлась руками сзади.

Она беззащитно вытянула ноги и посмотрела в небо.

Я последовала её примеру. По предзакатному небу неспешно плыли облака-овечки.

— Слушай, Юа-сан.

Голос Асуки-сэмпай звучал так, словно с души упал камень.

— Можешь выразить словами то, что ты подумала, выслушав мою историю?

— Но...

Я заколебалась, а она, словно видя меня насквозь, продолжила:

— Я хочу услышать это именно от тебя, Юа-сан, самой доброй из всех.

— Вы потом мне достойно ответите?

— Верну должок, так сказать.

— Фух, — выдохнула я.

Это совсем не в моем характере, но, возможно, Асука-сэмпай давно хотела поговорить об этом хоть с кем-нибудь.

И если она выбрала меня, то я, как новоиспечённая подруга и как младшая, которая наконец может открыто назваться таковой, хочу исполнить её скромную просьбу.

Я коротко прикусила губу и заговорила, словно убеждая саму себя:

— ...Асука-сэмпай, пойма реки не принадлежит никому.

— Угх, сразу по больному бьёшь.

— Один раз, в августовских сумерках, я тоже приводила туда Саку-куна.

— ...Вот как. Эту историю он мне не рассказывал.

— Потому что Саку-кун — такой человек.

— Да, я знаю.

— Он умеет хранить секреты, которые касаются только двоих.

— Хи-хи, чудесные слова.

— Поэтому я даже не подумаю извиняться перед тобой, Асука-сэмпай.

— Да у меня и права такого нет.

— Я не могу утверждать, что на самом деле чувствовала Куреха-тян, но, по крайней мере, Саку-кун ждал на том берегу реки не просто так, от нечего делать.

— А вот тут ты говоришь с полной уверенностью. Как и ожидалось.

— Наверняка это предложила Куреха-тян, а Саку-кун наверняка хоть раз попытался уйти от ответа.

— Я тоже так думаю.

— Но Куреха-тян на удивление проницательна, поэтому это ранило её сильнее, чем следовало бы.

— Оказалась третьей лишней, да?..

— Саку-кун просто не может закрыть на такое глаза.

— Ведь братец Саку — герой.

— Поэтому он не проводил время с Курехой-тян, а ждал на том берегу реки Асуку-сэмпай.

— !..

— Думаю, именно такой компромисс он для себя и нашёл.

Когда я тихо закончила говорить, Асука-сэмпай слабо, едва слышно рассмеялась.

— Если рассуждать трезво, то всё и так понятно...

Почувствовав некоторую неловкость, я опустила взгляд.

— Извините. Я пыталась убедить саму себя, но наговорила лишнего.

Асука-сэмпай посмотрела на меня и мягко улыбнулась глазами, словно с души у неё упал тяжёлый камень.

— Нет-нет, я ведь сама об этом попросила.

Она с силой потянулась, а затем, хихикнув, склонила голову набок.

— Спасибо тебе, Юа-сан.

Опершись руками о ступеньки, я чуть подвинулась, ещё немного сокращая расстояние между нами.

Слегка потянув Асуку-сэмпай за край рубашки, я позвала:

— Асука-сэмпай, теперь наша очередь меняться.

Похоже, она поняла меня с полуслова: её ресницы удивлённо, но с явной насмешливостью дрогнули.

— Ты уверена?

— Я хочу услышать это именно от вас, Асука-сэмпай, ведь вы сохраняете нейтралитет лучше всех остальных.

— Вот как... — Асука-сэмпай, словно соглашаясь, прикрыла глаза.

Повисла недолгая задумчивая пауза, а затем она озорно нахмурилась, словно собиралась пожурить маленького ребёнка.

— Знаешь, Юа-сан... Ты ведь Саку-куну не жена.

— Асука-сэмпай, ну что вы такое говорите!

Эти слова задели меня сильнее, чем я ожидала, и я невольно возмутилась, а Асука-сэмпай, не в силах сдержать смех, тряхнула шелковистыми волосами.

— Прости-прости, просто захотелось немного подразнить тебя.

Я картинно надула щёки.

— Ну вот, всё-таки решили отомстить мне?

Кажется, я начинаю понимать чувства Саку-куна, который в присутствии этого человека словно впадает в детство.

«Поистине удивительная личность», — подумала я.

Асука-сэмпай деликатно кашлянула и, посмотрев на меня совсем по-взрослому, произнесла:

— Ну что ж, теперь мой черёд отвечать откровенностью на откровенность.

Я кивнула, и она заговорила, словно читая наизусть грустные стихи:

— Я знаю, что ты, Юа-сан, поддерживаешь быт живущего в одиночестве Саку-куна.

— Ну, это слишком громко сказано...

— Но вы пока лишь рядом друг с другом, а не единое целое.

— Вы имеете в виду, что повседневная жизнь Саку-куна — это не моя жизнь, верно?

— Именно. Поэтому у тебя есть право войти в его жизнь, но нет права выгонять из неё других.

— Я думала, что понимаю это...

— Ни мне, ни Нанасэ-сан, ни Аоми-сан, ни Хиираги-сан, ни даже Нозому-сан не нужно твоё разрешение, чтобы встать у плиты на кухне Саку-куна.

— Это... разумеется.

— Тем более что в этот раз именно ты, а не Саку-кун, пригласила Нозому-сан и с радостью согласилась на её предложение приготовить еду.

— ...Да.

— И злиться только из-за того, что она так же хорошо управляется на кухне, как и ты, — разве это не чересчур?

— !.. Вы абсолютно правы.

— Да и тот стул, который он подарил... Саку-кун ведь приготовил его для тебя, Юа-сан?

— Мы договорились, что я буду готовить еду впрок, поэтому сначала на нём действительно сидела я. Думаю, он и представить не мог, что готовить будет Куреха-тян.

— Естественно, Нозому-сан об этом тоже не знала.

— Конечно.

— Выходит, с точки зрения Нозому-сан, добрая и милая сэмпай вдруг ни с того ни с сего накричала на неё.

— Мне действительно нечего возразить.

— Тогда... — Асука-сэмпай выдержала паузу и продолжила чуть более мягким голосом: — Ты понимаешь, почему Саку-кун не побежал за нами?

На этот вопрос я ответила мгновенно, без тени сомнения:

— Потому что тогда Куреха-тян, которая ни в чём не виновата, оказалась бы крайней.

Асука-сэмпай со спокойным выражением лица кивнула.

На самом деле нам даже не нужно было сверять ответы: виноваты были мы.

Но если бы он тогда побежал за мной или за Асукой-сэмпай, оставшаяся в одиночестве Куреха-тян начала бы винить себя.

Даже если, глядя правде в глаза, мы просто эгоистично обиделись, Саку-кун в тот момент принял мгновенное решение...

Он остался с той, из-за кого мы расплакались.

Во-первых, чтобы не сваливать ответственность на ни в чём не повинную девочку-кохая.

А во-вторых, наверное, чтобы оставить нам путь к отступлению: мол, ошиблись не мы, а он сам.

Не знаю, сознательно или нет, но Саку-куну это свойственно.

Он пытается взвалить на свои плечи даже наши слабости, сам того не замечая.

Пока я размышляла об этом, Асука-сэмпай с горькой усмешкой проронила:

— Возможно, для нас нынешних это единственное, пусть и слабое, утешение.

— Что вы... имеете в виду?

Я переспросила, и она, слегка нахмурившись, словно озадаченная, ответила взглядом девчонки, мечтающей о герое:

— ...Братец Саку всегда ставит чужие дела выше своих собственных.

— Свои и... чужие? — тихо повторила я.

Она поспешно добавила:

— «Чужие» — это просто оборот речи. Я вовсе не хочу сказать, что Нозому-сан для него чужая, просто чтоб ты знала.

— Да, я понимаю.

Другими словами, Асука-сэмпай хотела сказать вот что: для нынешнего Саку-куна наша размолвка входит в категорию «личных проблем».

Именно поэтому он отложил их решение на потом, в первую очередь позаботившись о положении и чувствах Курехи-тян.

Конечно, мы доставили Саку-куну неприятности и ранили чувства младшеклассницы, так что радоваться тут особо нечему, но если это правда так... то это действительно слабое утешение.

— Вот как... — Я глубоко выдохнула, расслабляя плечи.

Кажется, мне наконец удалось привести в порядок мысли и чувства, которые не давали покоя с того самого дня.

Я взглянула на Асуку-сэмпай: её профиль тоже выглядел посвежевшим и умиротворённым.

«Всё-таки хорошо, что мы поговорили», — подумала я и произнесла вслух:

— Спасибо вам большое, Асука-сэмпай.

— Теперь мы в расчёте, верно?

— Да!

— Ну что ж, — Асука-сэмпай поднялась, — пора и честь знать, надо возвращаться.

Я последовала её примеру:

— Согласна.

Мы взяли свои пакеты и уже собирались спускаться по лестнице, когда Асука-сэмпай вдруг заговорила, словно что-то вспомнив:

— Можно задать напоследок ещё один, немножко неловкий вопрос?

Я хихикнула:

— После того, сколько неприглядного я вам наговорила, стесняться уже поздно.

— И то верно, — Асука-сэмпай почесала щёку. — Слушай, Юа-сан...

Ее голос звучал по-взрослому, но в то же время как у самой обычной старшеклассницы:

— Как думаешь, она ему нравится? Нозому-сан?

Она не уточнила, кто именно «он».

В этом не было нужды — всё и так было слишком очевидно.

— Кто знает... Не могу сказать.

— Понятно. Прости.

«Лишь одно я знаю точно», — подумала я, глядя в хрупкую спину уходящей Асуки-сэмпай.

«Должно быть, Асука-сэмпай всё это время в одиночку несла в себе эти неприкаянные чувства, эту бесцельную сентиментальность и слова, которые она не могла сказать никому, кроме тебя».

И если это так...

...значит, в глубине души она скрывает сильное и благородное сердце.

＊

«Хорошо, что я открылась Юа-сан».

Я, Нисино Асука, иду в сторону парка Икухиса и размышляю об этом.

Позади, чуть поодаль, слышны тихие, изящные шаги.

До этого момента у меня не было никого, с кем можно было бы вот так разделить переживания, связанные с тобой.

Юа-сан, Хиираги-сан, Нанасэ-сан, Аоми-сан...

Может быть, они всё это время вели подобные разговоры?

Например, во время бейсбольной тренировки, куда меня не позвали.

Или той ночью в учебном лагере, когда я не могла спать вместе со всеми.

Или даже в том августе, когда я одна оказалась за бортом.

Честно признаюсь: я завидую.

Завидую отношениям, в которых подруги, влюблённые в одного парня, могут излить друг другу душу.

Это похоже на секреты, которые шепчут в песочнице; словно тайное рукопожатие внутри туннеля, прорытого с двух сторон — смесь вины за то, что это тайна для других, и особого трепета именно по этой причине.

Внезапно в памяти всплыла школьная поездка из далёкого прошлого.

Пятый класс, лагерь на природе, о котором я тебе как-то рассказывала.

Если не ошибаюсь, мы жили в комнате, где стояли четыре двухъярусные кровати.

Нас было четверо — я и ещё три девочки.

Помню, как мы весело спорили, кому спать наверху, а кому внизу.

Тогда я не понимала, но сейчас догадываюсь: это было сделано для того, чтобы не по годам развитые дети не натворили глупостей, пока никто не видит.

Существовало правило: дверь в комнату должна быть открыта всегда, даже в свободное время, кроме часов сна.

Вспомнилось, как мы сидели на нижнем ярусе и болтали, и время от времени те три девочки вдруг начинали взволнованно хихикать, заливаясь румянцем.

Это случалось всякий раз, когда мимо комнаты проходил самый популярный мальчик в классе.

...Им всем нравился один и тот же мальчик.

Он быстро бегал, был свежим, добрым и весёлым.

Он не был похож на маленького братца Саку, но обладал полным набором качеств школьной звезды.

Глядя, как девочки прижимаются друг к другу плечами и сдавленно пищат каждый раз, когда он проходит мимо, я искренне недоумевала: что же тут такого весёлого?

Сразу оговорюсь: я не смотрела на подруг свысока.

Я уже встретила братца Саку, поэтому прекрасно понимала то чувство, когда при виде любимого человека хочется прыгать от радости.

Но я просто не могла понять, зачем делиться этим с близкими подругами.

Казалось, будто фраза «нам нравится один мальчик» была для них своеобразным пропуском, скрепляющим их дружбу.

Я много раз недоумевала в душе: ведь чувства будут взаимны только с одной, так в чём смысл?

Особенно странным было то, что почти весь класс знал: этому мальчику нравится одна из тех трёх девочек, что жили со мной в комнате.

И всё же, почему?..

Им нравился один и тот же мальчик, и выбор был уже практически сделан, но...

«Он точно сейчас посмотрел сюда!»

«Да ну, тебе кажется».

«Он специально ходит мимо нашей комнаты».

«Может, тебе уже признаться ему?»

«Но я же не знаю наверняка...»

«Все говорят, что это очевидно!»

...И всё равно они втроём, объединившись, продолжали без конца обсуждать это и радоваться.

Что это было за время?

Я щурись, погружаясь в ностальгию по тем дням.

Эпоха, когда все мы были ещё девочками.

Возможно, они были влюблены в саму любовь, или, может быть, влюблены в «нас, влюблённых в одного мальчика».

Теперь, когда детство позади, мне кажется, я начинаю понимать это чувство — словно мы укрылись одним одеялом цвета сакуры, прижавшись друг к другу плечами.

...Секреты только для девочек, которые мальчикам знать не положено.

Но всё же... Я чувствую тёплое присутствие Юа-сан за спиной и думаю.

Руки, сцепленные в туннеле из песка, рано или поздно придётся расцепить.

Раньше всё было проще.

Я всегда была сторонним наблюдателем, поэтому, думая о тебе, мне не нужно было думать о других девушках.

Иными словами, мне дозволялось вести себя свободно, как бродячей кошке...

...И я не осознавала, что, если моя любовь исполнится, это кого-то ранит.

Конечно, умом я это понимаю.

Это основа любой истории: за каждой счастливой любовью скрывается чья-то неразделённая.

Но поскольку я не входила в ваш круг, я могла позволить себе быть безответственной и не замечать этого.

Слушая их рассказы и давая советы, я испытывала нечто вроде привязанности, но я не настолько добрая, чтобы отступить только из-за этого.

Но сейчас, уже...

«Наконец-то моё имя стоит в одном ряду с вашими в этой истории».

Я тоже стала одним из персонажей.

Я всегда этого желала.

Мечтала: ах, если бы я училась с вами на одной параллели, в одном классе, была бы в одной компании и мы вместе плели бы нити одной истории...

Пусть лишь на мгновение, но это сбылось. И я уверена: даже когда школьный фестиваль закончится, рождённые здесь связи не исчезнут — да они и не позволят себя стереть. А значит, волей-неволей мне придётся считаться с ними.

Это больше не история одной лишь Асуки Нисино.

А ведь я была уверена, что всё это время писала её от первого лица.

Главная героиня — Асука Нисино, и если её любовь сбудется, это будет безоговорочный хеппи-энд.

Даже если где-то на заднем плане кто-то плачет, пока это не описано в книге — этого не существует.

Но теперь, когда я стала одним из персонажей вашей общей драмы,

...я невольно представляю слёзы Юа-сан.

И думаю, что это уже не просто догадки.

Юа-сан, Нанасэ-сан, Аоми-сан и, конечно же, Хиираги-сан, которая уже призналась в своих чувствах...

Они поняли это давным-давно, и всё же смело смотрели в лицо и своей любви, и девочке, стоящей рядом.

Если так, то я одна безнадёжно отстала.

Это был шаг, который я сделала по собственной воле.

Теперь его уже не отменить, да я и не хочу этого делать.

Время, проведённое со всеми в тренировочном лагере группы поддержки, и эта связь, возникшая сейчас с Юа-сан, — наверняка через десять лет я буду вспоминать об этом с ностальгией.

«И всё же...» — я тихонько приложила руку к груди.

Возможно, я была слишком невежественна и наивна.

Если бы в тот день я не поддалась твоему приглашению и не вступила в группу поддержки...

Если бы той ночью я не стала «Асукой-сэмпай», а исчезла, оставшись призрачным образом — «Нисино-сэмпай»...

...Я могла бы просто беззаветно отдаться своей любви.

Внезапно в памяти всплыли слова, которые совсем недавно сорвались с моих губ.

«Как думаешь, она ему нравится? Нозому-сан?»

Зная, что ответа не будет, зачем я спросила об этом у Юа-сан?

Не то чтобы я всерьёз так думала, и уж тем более не из зловредной настороженности.

Неужели я неосознанно завидовала ей?

Её нынешнему положению, когда она всё ещё находится вне нашего круга и может вести себя как ей вздумается.

Той стартовой линии, откуда можно рвануть навстречу любви — которая, возможно, уже началась или вот-вот начнётся, — не оглядываясь ни на кого другого.

Сэмпай и кохай, кохай и сэмпай.

Форма немного иная, но Нозому-сан всё ещё крепко сжимает в руках то право закрывать глаза на происходящее, которым ещё совсем недавно, казалось, обладала и я.

Ах, если бы я знала...

Надо было как следует расспросить обо всём, пока я ещё могла оставаться просто девочкой.

...Как та девочка... как те девочки в итоге разрешили свою любовь?

＊

Я, Саку Читосэ, опустошил за пару секунд напиток, который нам с Асу-нэ купила Юа, и теперь стоял перед торговым автоматом в парке.

Выудив мелочь из левого кармана, я со звоном опустил её в монетоприёмник и, немного поколебавшись, нажал кнопку с «Калписом».

Три аккуратно выстроившихся автомата и урну окружал простой навес из гофрированного железа, придавая этому месту вид какой-то сельской автобусной остановки.

Эта картина и послеполуденное солнце, уже начавшее клониться к закату, с грустью напоминали об ушедшем лете.

Я с горькой усмешкой сделал глоток «Калписа».

Наконец немного придя в себя, я опустился на скамейку, стоявшую прямо передо мной.

Слегка помассировал руки и бока — всё тело словно натянулось струной.

Хоть я и продолжал тренироваться после ухода из бейсбольного клуба, завтра, похоже, меня ждёт давно забытая мышечная боль. От этой мысли я невольно расплылся в улыбке.

Кто бы мог подумать, что Кэнта придумает такую сложную хореографию.

Радоваться мышечной боли — это, наверное, привычка любого спортсмена.

В отличие от техники игры или выносливости, которые растут медленно, результат тренировок ты ощущаешь уже на следующий день.

Если отбросить мысли о травмах и повреждениях, то, по сути, чем сильнее болит, тем лучше чувствуешь рост. Эта простота мне нравится.

Пока я размышлял об этом, рядом раздался голос:

— Саку, можно присесть?

Юко, незаметно подошедшая ко мне, заглядывала мне в лицо.

— О, привет. Устала?

— Да я только пела, — ответила она.

Я смахнул со скамейки несколько опавших листьев.

Заметив это, Юко слабо улыбнулась, чуть опустив уголки глаз.

— Спасибо, Саку.

С этими словами она мягко опустилась рядом.

«Вроде бы уже привык», — подумал я, но всё же невольно отвёл взгляд.

Этот профиль я видел бессчётное количество раз за последние полтора года.

Раньше её длинные, увлажнённые до самых кончиков волосы струились по рубашке каждый раз, когда она смеялась, а в ясные дни пушились, отбрасывая тень, похожую на крылья.

Всякий раз, глядя на неё, я словно наблюдал за бесконечной чередой радужных мыльных пузырей, открывая для себя неведомые пейзажи и новые чувства.

Но сейчас... Я снова украдкой взглянул на её профиль.

Её волосы, теперь остриженные до средней длины, колыхались на ветру, словно чистый ручей, окрашиваясь в закатные тона и мерцая тенями, похожими на первые звёзды.

И каждый раз меня окутывало чувство покоя, будто я дремлю на берегу тихого озера, где слышен лишь плеск воды.

— Саку?..

Заметив мой взгляд, Юко удивлённо склонила голову набок.

Осознав, что засмотрелся, я усмехнулся, пытаясь скрыть смущение:

— Ты что-то хотела?

Она весело прищурилась:

— Ага. Хотела поговорить с тобой.

— Вот как.

Я ответил коротко, и Юко продолжила, глядя в сторону площади:

— Уже октябрь.

— Время летит незаметно.

— Чувствуется, что школьный фестиваль уже на носу.

— С нашим «Пиром», кажется, всё будет в порядке, а как у вас?

— Отлично! Юдзуки и остальные, похоже, тоже веселятся.

— Ну, это хорошо.

— И с классной постановкой надо постараться.

— Справишься, Белоснежка?

— Конечно, мой нерешительный Принц.

— Перестань.

— Но мне нравится этот Принц.

— Когда читаешь сценарий, он кажется довольно жалким, разве нет?

— Мне нравится его жалкая сторона.

— Даже отрицать не будешь...

— Ведь это обратная сторона его доброты и искренности.

— Я понимаю, что автор вкладывал именно такой смысл, но...

Она сделала паузу и посмотрела на меня, словно ища поддержки.

В её прозрачных глазах, как в зеркальной глади воды, отражалось моё лицо.

Её волосы мягко коснулись щеки, словно нежно погладили по голове.

Отдаваясь этому приятному чувству, я спросил:

— Смогу ли я передать это?

— Сможешь.

— Смогу ли выбрать?

— Сможешь.

— Это ведь всего лишь игра.

— Ты не поранишься.

— А если...

— Всё хорошо.

— Всё не так.

— Я знаю.

— Я смотрю прямо.

— Я чувствую.

— Всё-таки я жалок.

— Может, самую малость.

— Тебе это не нравится?

— Нравится.

— Забудь, что я сказал.

— Я запомню.

— Ты заставила меня это сказать.

— Ты позволил мне это сделать.

— Юко.

— Саку.

— Прости, просто захотелось назвать тебя по имени.

— Угу, мне тоже.

Это похоже на лунных кроликов, подумал я.

Шлеп-шлеп — и мы одни.

Хлоп-хлоп — и мы одни.

Я ударяю по белоснежному кому своего сердца, а Юко ловко придаёт ему форму ответным движением.

Однажды, по дороге домой, она сказала мне:

«Когда ты по-настоящему откроешь мне своё сердце, я хочу говорить с тобой о многом. О том, что хочу сказать, о том, что хочу спросить, даже пожаловаться — у меня накопилось так много всего».

«Вот оно что», — я невольно прищурился от нахлынувшей ностальгии.

Тогда я солгал, сказав, что речь идёт о Кэнте, но, возможно, Юко всё это время хотела поговорить вот так.

Странно всё же.

...Когда по-настоящему открываешь сердце, оказывается, слова уже не так уж и нужны.

Словно вспомнив о чём-то, Юко продолжила:

— Но мне немного грустно.

— Грустно?..

— Ведь подготовка к таким праздникам — это самое весёлое время, правда?

— Понимаю, о чём ты.

— Будем ли мы все вместе в следующем году?

— Кто знает.

— Не знаешь?

— Не знаю.

— Слушай, Саку, можно я скажу кое-что ещё более грустное?

— Если это не печально.

— Разве грусть в конце концов не приводит к печали?

— Возможно, печаль — это то, что остаётся после грусти.

— Странный ты, Саку.

— Ты тоже странная, Юко.

— Но это чувство, наверное, всё-таки ближе к грусти.

— Тогда говори.

— Думаю, это в последний раз.

— В последний?..

— Да, наш школьный фестиваль.

Да, это и вправду был бесконечно грустный разговор.

Но я до щемящей боли понимал, что хочет сказать Юко.

Дело не только в том, что Асу-нэ скоро выпустится, и не в том, что Куреха, возможно, так и не сможет окраситься в наши цвета.

Я давно это знал, но причина не только в этом.

...В следующем году мы наверняка уже не сможем оставаться прежними «нами».

Не знаю, какую форму примут наши отношения, но мы уже подошли к пределу того времени, когда сердца всех нас были связаны одной синей нитью.

Потому что мы должны сделать выбор.

Потому что мы должны дать ответ.

...Потому что нам придётся развязать синюю нить и завязать красную.

Поэтому это в последний раз.

Я заговорил, стараясь не укутываться в одиночество, чтобы печаль не настигла меня и не оставила позади.

— Я тоже так думаю.

Юко произнесла это так, словно аккуратно свернула своё одиночество и спрятала его в карман.

— Давай повеселимся, Саку.

— Давай, Юко.

«Хотя бы сейчас», — подумал я.

Пока не закончится этот школьный фестиваль — первый и последний, который мы встречаем все вместе, — я хочу, чтобы мы оставались одного, синего цвета.

Даже если шаги багрянца, окрашивающего этот сезон, уже слышны совсем рядом.

＊

Поскольку перерыв затянулся, я решил прогуляться вместе с Юко до спортивной площадки с полосой препятствий.

Может, на достопримечательность парка Икухиса это и не тянуло, но здесь были горки, канаты и сетки, и я помнил, как сам иногда играл тут в детстве.

Мы снова сели на скамейку и увлеклись неспешной беседой, как вдруг...

— Сэмпа-а-ай! Юко-са-а-н!

Сзади к нам, лучась простодушием, подбежала Куреха.

Мы с Юко переглянулись и, слегка подняв руки, ответили ей:

— О, привет.

— Привет, Куреха.

Куреха встала прямо перед нами и, картинно отерев пот со лба тыльной стороной ладони, выдохнула:

— Я так «наелась» разговорами с Кадзуки-саном, что пришла к сэмпаю немного «перебить вкус» и передохнуть!

— Ну ты даёшь, — невольно вырвалось у меня.

Сидящая рядом Юко весело тряхнула своими волосами средней длины.

Заметив это, Куреха тут же поспешила оправдаться:

— Не смейтесь, Юко-сан! Я ведь и правда нервничаю!

Юко, прикрыв рот рукой и сдерживая смех, возразила:

— Нет-нет, дело не в этом.

Куреха в недоумении склонила голову.

— А в чём тогда?

Юко мягко опустила уголки глаз:

— Просто на самом деле, Куреха, ты куда больше нервничаешь, когда разговариваешь с Саку.

— А?.. — наши голоса с Курехой слились в один.

— Да ну, быть того не может, — сказал я.

— Это не так, — вторила мне она.

Увидев нашу почти одинаковую реакцию, Юко лишь хихикнула и, ничего не объясняя, похлопала по скамейке рядом с собой.

— Присядешь, Куреха?

— ...Да!

Куреха послушно села и спросила:

— Вы разговаривали вдвоём?

Юко ответила:

— Угу. В последнее время нам с Саку редко удаётся вот так побыть наедине.

— Извините... Я вам не помешала?

— Вовсе нет, мы уже вдоволь наговорились.

— Ну, тогда я рада!

Если подумать, так оно и есть.

Раньше я часто провожал Юко до дома, и мы болтали о всякой ерунде в парке по пути, но после того августовского случая мы оба словно избегали откровенных разговоров.

На тренировках группы поддержки мы всегда были в компании, так что, пожалуй, это и правда первый раз за долгое время, когда нам удалось спокойно поговорить наедине.

И всё же удивительно: мне кажется, что теперь мы понимаем друг друга даже лучше, чем раньше.

Куреха перевела взгляд с Юко на меня и робко, словно прощупывая почву, спросила:

— Эм, вам не кажется, что атмосфера между вами немного отличается от той, что была до летних каникул?..

Вопрос попал в самую точку, и я попытался отшутиться:

— Откуда тебе знать, какими мы были до каникул?

Куреха ответила без колебаний, словно это само собой разумелось:

— Я же говорила, я внимательно за вами наблюдала!

Пока я не знал, что ответить, она продолжила:

— Разве раньше Юко-сан не выглядела как признанная всеми «законная жена» сэмпая? И в школе, и по дороге домой вы всегда шли вместе, и даже среди первогодок ходили слухи о том, что вы слишком уж идеально подходите друг другу.

Не то чтобы я этого совсем не замечал, но неужели со стороны это выглядело именно так?

Слышать такое от кохая было как-то неловко.

Я взглянул на Юко — она тоже смущённо почесывала щёку.

Коротко вздохнув, я спросил:

— И что, нынешние «мы» какие-то другие?

— Да, — мгновенно ответила Куреха. — Мне правда очень жаль, если я вас обижу, но раз уж я сама начала этот разговор, то скажу честно, что думаю.

Она слегка виновато почесала щёку и продолжила:

— Как бы это сказать... Раньше вы подходили друг другу настолько идеально, что это казалось даже чем-то вроде представления... немного наигранным, что ли...

Тут она осеклась и поспешно добавила:

— Ой, конечно, в хорошем смысле! Я имела в виду, что это было похоже на дораму, фильм или какую-то фикцию — настолько всё было безупречно!

— Вот как... — я невольно криво усмехнулся.

Я посмотрел на Юко, ожидая, что она сейчас начнёт меня подкалывать в духе «ты сейчас злишься?», но она лишь произнесла:

— Са... ку?

— Прости.

Меня так давно не отчитывали, что я извинился рефлекторно.

«Даже как-то спокойно на душе стало», — с облегчением подумал я.

Я взглядом попросил Куреху продолжать, и она кивнула:

— А в последнее время вы словно естественно близки... Будто вы всегда вместе, даже когда не стараетесь быть рядом...

Я от удивления слегка округлил глаза: она и правда очень внимательна.

Не знаю, что по этому поводу думает Юко, но это в точности совпадало с моими ощущениями.

Мы стали дальше друг от друга, но при этом, кажется, стали ближе.

И раз уж это чувствует даже наблюдающая со стороны кохай, значит, в нас и правда что-то изменилось.

Пока неясно, изменилось ли это «к сожалению» или «наконец-то».

— На самом деле, мне давно было любопытно, — начала Куреха, — что-то случилось на летних каникулах?

Ну, логично, что у неё возник такой вопрос.

Думая об этом, я почесал затылок, выигрывая время.

Ладно ещё те, кого это коснулось непосредственно, но это не та история, которую стоит с лёгкостью рассказывать посторонним, пусть даже она и милая кохай из группы поддержки.

Пока я раздумывал над ответом, Юко посмотрела на меня, слегка прищурив глаза с каким-то мимолётным выражением.

— Саку, можно?

Я без колебаний кивнул, услышав слова, которые были не то вопреки моим ожиданиям, не то в точности такими, как я и думал.

— Да, если Юко не против.

Конечно, это не то, о чём стоит кричать на каждом углу.

Но если Юко решила, что Курехе можно рассказать, я не собирался её останавливать.

Уверен, Юа, которой сейчас здесь нет, поступила бы так же.

Куреха с любопытством наблюдала за нашим безмолвным обменом мнениями.

Юко, словно подтверждая своё решение ещё раз, посмотрела на меня и тихо моргнула.

— Спасибо, Саку.

— Спасибо, Юко.

Я доверил продолжение ей, откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза, словно мыслями уносясь в тот ушедший август.

Маленькие дети, игравшие на площадке, уже расходились по домам, топая по деревянному настилу; пружинные качалки неподалёку поскрипывали на ветру, будто смеялись.

Время от времени шелест опавшей листвы вторил им.

— Знаешь, — Юко посмотрела на Куреху и слегка склонила голову набок. — Этим летом я призналась Саку в любви, и он мне отказал.

— Э?..

Это случилось на летних каникулах.

Разумеется, никто из наших не стал бы сплетничать об этом, так что даже для такой проницательной девушки, как Куреха, это стало новостью.

Она виновато заерзала, переплетая пальцы на коленях.

— Простите... Я спросила, не подумав...

— Нет-нет, — Юко мягко качнула кончиками волос.

— Мы смогли по-настоящему взяться за руки, поэтому мне больше не больно.

— Взяться... за руки?

Кивнув, Юко начала свой неспешный рассказ.

О том, как её тяготило особое отношение окружающих с самого детства.

О том, что в старшей школе она мечтала найти настоящих друзей и встретить любовь.

О том, как сразу после поступления, во время выборов старосты класса, возник спор, и её впервые прямо отчитали.

Что именно это и стало причиной, по которой она полюбила меня.

Что первое признание случилось ещё на первом году обучения.

Что я попросил её подождать с ответом.

О том, что на самом деле она тревожилась из-за Юа, с которой сблизилась во втором семестре.

Что всё это время жалела об этом чувстве.

О том, что, перейдя на второй год и подружившись с Нанасэ и Хару, она поняла: нужно поставить точку.

О том, что чувствовала — из-за неё дорогие ей люди не могут беречь то, что дорого им самим.

О том, что это признание было нужно не для начала, а для конца.

И, наконец, о том, что Юа взяла её за руку.

Закончив рассказ, Юко медленно открыла глаза.

— Таким был наш август.

Куреха, которая слушала, едва сдерживая слёзы, в конце концов не выдержала:

— Как же так...

По её щеке скатилась слеза.

— А?.. Ой, я...

Видимо, она даже не заметила, что плачет.

Лишь когда капля сорвалась с подбородка, Куреха широко распахнула глаза.

Юко с обеспокоенным видом протянула ей платок цвета подсолнуха:

— Ну вот, почему ты плачешь, Куреха?

— Нет, это не то... Это не такие красивые слёзы... — Куреха осеклась и, замолчав, крепко сжала кулаки на коленях.

Пока она это делала, капли дождя — кап, кап — падали на тыльную сторону её ладоней.

— Простите, — Куреха взяла платок. — Я постираю и верну.

— Да брось, не стоит.

Видя, как осторожно она вытирает слёзы, стараясь не испачкать ткань, Юко ласково спросила:

— Это... слёзы сочувствия?

Куреха энергично замотала головой, словно отвергая эту мысль.

— ...Было бы лучше списать всё на это, но я не хочу притворяться.

Юко тихонько погладила младшую подругу по спине, словно пытаясь утереть слёзы её души.

— Расскажешь ещё немного?

Куреха коротко шмыгнула носом.

Стыдясь этого звука, она отвернулась и, словно выжимая влагу из дрожащего голоса обеими руками, произнесла:

— ...Я поняла, что просто позволила этому лету пройти мимо меня.

Сентиментальность ушедшего лета, которой некуда было деться, ударилась о порог осени и с сухим стуком покатилась прочь.

Словно стеклянный шарик в бутылке рамунэ — прозрачный, недосягаемый, переполняющий чувствами.

Словно пузырьки рамунэ — колеблются, лопаются и исчезают.

Честно говоря, я не совсем понимаю, какой именно смысл она вкладывала в эти слова.

Мы знакомы не так давно, но иногда Куреха показывает поразительно взрослые эмоции.

Однако я впервые вижу, чтобы она так беззащитно обнажала уголок своей души.

Её заплаканное лицо выглядело донельзя по-детски, почему-то напоминая нетронутую весну и одинокую девочку.

— Знаешь, Куреха? — ни на секунду не смутившись, заговорила Юко. — Можно начать всё сначала.

От этих слов Куреха в изумлении распахнула глаза.

— А?..

Юко прищурилась, словно заново чертила стартовую линию белоснежным, как первый снег, порошком.

— ...Прямо как я: этим летом закончилась одна моя любовь, и я влюбилась заново.

И она улыбнулась с невероятно чистым, невинным взглядом.

— Юко-сан...

Куреха закусила губу, и на её лице, где слёзы только-только высохли, они готовы были выступить вновь.

Почему-то мне показалось, что глядя на них, я и сам вот-вот заплачу.

«Поэтому давай пойдём вперёд снова.

Поэтому давай побежим снова».

Мне казалось, будто эти слова обращены и ко мне.

— Только одно, — сказала Куреха, поднимаясь.

Она сделала шаг вперёд, резко развернулась, взметнув юбкой, и посмотрела на нас.

В её глазах, сдержавших слёзы, читалась какая-то вызывающая решимость.

Возможно, именно такое выражение лица бывает у бегунов на стартовой линии перед спринтом.

— Юко-сан, можно мне спросить только об одном?

Юко мягко улыбнулась и склонила голову набок:

— Конечно. О чём?

Сжимая платок так сильно, что он весь смялся, Куреха спросила:

— Но если мы возьмёмся за руки, не станет ли потом слишком больно их отпускать?

— Я не отпускаю их, я... вверяю.

Юко продолжила тёплым голосом, в котором не было ни капли сомнения:

— Эти чувства, переполняющие грудь; дни, которые мы провели вместе; краски, отражавшиеся в глазах; взгляды, которыми мы обменивались; голоса, звучащие в ушах; тепло прикосновений, запах дороги домой, пролитые слёзы и даже сердце, которое так и не достучалось...

Она сделала паузу, тихо прижала обе руки к груди и с улыбкой, похожей на пышный букет цветов, произнесла:

— ...Я вверяю всё это тебе, так что, пожалуйста, будь счастлив.

— !..

— Юко... — Я едва не вскочил с места, но в последний момент удержался.

Как у меня только язык поворачивается думать: «Не улыбайся так, словно прощаешься»?

С какой совестью я могу молить: «Не смотри так, словно вот-вот расплачешься»?

Ведь ты сам — причина, по которой у неё такое лицо.

Куреха несколько раз пыталась что-то сказать, но замолкала, а затем, словно слегка поражённая, пожала плечами и с озорным видом фыркнула:

— Юко-сан, а это не слегка... тяжеловато?!

Юко с недоумением склонила голову:

— Ты так думаешь?

Куреха ответила с абсолютной беззаботностью:

— Ну, ваша любовь только что сбылась, разве вам не будет трудно хранить у себя сердце другой девушки?

— Думаешь?.. — Юко повторила ту же фразу. — По крайней мере, те девушки, которым я хочу вверить эти чувства, наверняка заберут их с собой.

Куреха невольно издала тихий звук, словно хотела спросить:

— И среди них...

Но тут же замотала головой, отгоняя эту мысль:

— Нет, ведь все они такие замечательные!

— Угу!

— Я восхищаюсь такими отношениями, когда можно так думать друг о друге!

— Давай мы с тобой тоже станем такими подругами, Куреха!

— Эхе-хе...

И как раз в этот момент сзади подбежала Нанасэ:

— Нашла! А ну-ка, хватит прохлаждаться, возобновляем репетицию!

Услышав её слова, я взглянул на часы: время перерыва давно истекло.

Разговор принял неожиданный оборот, и мы так увлеклись, что совсем потеряли счёт времени.

Нанасэ с укоризной покачала головой:

— Ну что за люди, собрались тут втроём и сидят...

Мы с Юко неловко переглянулись.

Куреха поспешно начала оправдываться:

— Простите! Это я попросила Юко-сан рассказать о том, что случилось в августе.

Нанасэ лишь слегка дёрнула бровью:

— Вот как?

Куреха продолжила невинным голосом:

— Это была чудесная история!

Нанасэ едва заметно пожала плечами и улыбнулась с уверенностью, подобающей старшей:

— Понятно.

Мы вчетвером зашагали в сторону площади, и вдруг...

— М-м-м~ ♫

Юко неожиданно напела мелодию из той части, где мы устраиваем «Пир».

— Мне так нравится эта песня!

Мы с Нанасэ переглянулись и усмехнулись.

— Мне тоже.

— И мне.

Куреха подхватила песню вслед за Юко, а вскоре к ним присоединилась и Нанасэ.

Нестройная мелодия таяла в небе, которое незаметно начало окрашиваться в закатные тона.

Это было похоже на простую, искреннюю мечту, твёрдо стоящую на земле, — и это было совсем не плохо.

＊

Покинув тренировку группы поддержки и попрощавшись со всеми в парке Икухиса, я, Нанасэ Юдзуки, оставила свой кроссовый велосипед на площади у станции Тавара-мати, что по пути к школе Фудзи, и поднялась на соседний пешеходный мост.

Всё вокруг уже утонуло в бледно-лиловых сумерках.

«Ночи стали длиннее», — подумала я.

Словно кто-то растирал игрушечным ластиком карандашную границу дня.

И чем больше времени проходило, тем шире расползалась чёрная полоса, вопреки воле владельца.

Наверняка, когда заметишь это, всё уже окрасится так, что назад дороги не будет. Возможно, это чем-то напоминает меня сейчас.

Пока я бесцельно предавалась этим мыслям, стоявшая рядом Куреха произнесла:

— Я люблю вид с этого моста.

— Кажется, я тебя понимаю, — ответила я, глядя на раскинувшийся передо мной ночной пейзаж.

По широкой улице Феникс, над которой перекинут мост, упорядоченным потоком, словно стая мигрирующих рыб, плыли машины с включёнными фарами.

В центре тянулись трамвайные пути, ведущие к станции Тавара-мати, и трамвай, возвышающийся над остальным потоком, медленно удалялся, подобно океанскому лайнеру.

Свет уличных фонарей и торговых автоматов, отражаясь в прозрачных стенах автобусной остановки, мерцал и переливался, а светофоры, выстроившиеся в ряд до самого конца прямой дороги, по очереди меняли цвета: красный, зелёный, жёлтый.

Характерная треугольная крыша городского спортзала Фукуи, смутно вырисовывающаяся слева, казалась продолжением далёкой горной гряды в дымке.

— Давно я здесь не была, — машинально проговорила я, опираясь на перила.

— Вы о чём?

— О пешеходном мосте.

— Ну да, на него не поднимаешься, если нет такой цели.

— Может, даже с начальной школы.

— Я представила вас тогда.

— Миленькая была, да?

— Ага, миленькая.

Болтая с Курехой ни о чём, я вдруг погрузилась в ностальгию.

В моей начальной школе было принято ходить на уроки группами: дети, живущие по соседству, собирались и шли вместе.

Классы были разные, и обычно, если был шестиклассник, то он становился главным, если нет — пятиклассник; они шли в начале и в конце строя как командир и его заместитель.

Командир должен был носить повязку на рукаве, и я помню, что в младших классах она казалась мне похожей на взрослый орден.

На большой дороге по пути в школу был точно такой же, немного старомодный пешеходный мост, и мы, разношёрстная компания из шести человек разного роста, переходили его гуськом.

Чуть поодаль был пешеходный переход, которым пользовались все взрослые, так что по мосту всегда ходили только дети.

Кстати говоря, в то время каждый раз, проходя по мосту, я чувствовала какое-то волнение.

В утренние часы пик машин было довольно много, и то, что мы легко пересекали дорогу над ними, вызывало у меня, ребёнка, странную смесь чувства вины и превосходства.

Когда внизу удачно проезжал большой грузовик, мост вибрировал, и я часто фантазировала: а что, если сейчас прыгнуть, приземлиться на его широкую спину и уехать в какой-нибудь незнакомый город?

А по дороге домой мост становился для нас такой же игровой площадкой, как парк.

Мы играли в «Глико», носились с криками, играя в догонялки, или просто сидели на ступеньках и болтали.

Бывало, мы выстраивались в ряд и молча провожали заходящее за далёкие горы солнце.

Странно, как я могла забыть об этом?

В то время мост был для нас особенным местом.

Нам, тогда ещё маленьким, казалось, что мы тайком подглядываем за городом сквозь щели в перилах; странное ощущение, будто ни проезжающие машины, ни редкие прохожие даже не подозревают, что за ними наблюдают с высоты.

Возможно, это был самый доступный для нас кусочек «необычного», тайная база мальчишек и девчонок, скрытая от глаз взрослых.

«А ведь я уже давно переросла его», — подумала я, нежно поглаживая перила перед собой.

Они были прохладными и находились намного ниже моего нынешнего роста.

Ах да...

...Это место идеально подходило для того, чтобы посекретничать вот так, в девчачьей компании.

Я пробормотала, рассеянно глядя на поток машин:

— Интересно, исчезнут ли со временем такие вещи?

— Такие вещи?..

— Пешеходные мосты и всё, что отжило свой век.

— Думаете, их роль сыграна?

— Просто ночная сентиментальность, не обращай внимания.

Я вовсе не хочу обсуждать скучные вещи из «дневного мира»: мол, это необходимо для безопасности пешеходов, или что ими до сих пор пользуются младшеклассники, или, наоборот, что они неудобны для пожилых и людей с больными ногами.

Просто есть вещи, которые концептуально изжили себя.

Например, сиротливо ветшающие на углах улиц телефонные будки.

Например, музыкальные центры, застрявшие где-то между Bluetooth-колонками и полноценными аудиосистемами.

Например, любовные письма, подброшенные в ящик для обуви.

— И еще... — снова тихо пробормотала я. — Пейзажи, что когда-то были особенными, или вещи, о которых мы забыли.

— Или же... — неожиданно подхватила Куреха. — ...влюбленность, которую мы сами в себе давили, и то, от чего отводили взгляд.

Я уже даже не удивляюсь её проницательности.

Когда мы уходили из парка Икухиса и она спросила, не хочу ли я поехать домой вместе, я согласилась без особых раздумий.

Поэтому, когда мы крутили педали кроссовых велосипедов и Куреха вдруг заявила, что хочет подняться на пешеходный мост, я не стала допытываться о причинах.

Это была одна из тех ночей, когда думаешь: «Наверное, ей есть что сказать, а если и нет — тоже неплохо».

— Я слышала, Нана-сан, — сменила тему Куреха, не став возвращаться к своим последним словам. — В тренировочном матче вы одолели сильных соперников из другой префектуры.

— Ну, было дело.

— Моя подруга из баскетбольного клуба была в восторге. Говорила, что Нана-сан была невероятна.

— Хочешь, чтобы я сказала, что «пробудилась» благодаря тому, что кое-кто меня раззадорил?

— Вовсе нет! Каким бы ни был повод, эффективность в игре — это исключительно ваша заслуга, Нана-сан.

Глядя на такую реакцию, я невольно усмехнулась.

— Ты настоящая спортсменка до мозга костей, да?

— Именно так!

«Вот бы она притворялась», — мысленно сверив ответ с тем, к которому уже давно пришла сама, я тайком испустила жалкий вздох, получив ожидаемый результат.

И тут же заговорила — с самоиронией, но в то же время вызывающе:

— Но сейчас ты всё ещё выше меня уровнем.

— У нас разные виды спорта, так что однозначно сравнивать нельзя, но если судить только по достижениям — пока что да.

— И правда, ну и наглость.

Когда я услышала, что Куреха вышла на Интерхай в стометровке, я искренне удивилась.

Это самая престижная дисциплина в легкой атлетике, и именно потому, что бег — спорт простой, я понимаю: в этом суровом мире на одной удаче или кураже не выедешь.

Раз она показывает там результаты, значит, она просто-напросто сильна.

В отличие от командных игр вроде баскетбола, здесь нет места оправданиям: ни сплоченность команды, ни травмы других игроков, ни их плохая форма роли не играют. Это битва одиночек.

Куреха побеждает сама, полагаясь лишь на собственное тело, ни от кого не завися.

Даже по одной этой её реакции неизбежно чувствуется, насколько серьезно она относится к спорту.

Не признать этот факт было невозможно.

— Фу-фу, — как-то странно, словно потешаясь, начала Куреха. — Уж кто бы говорил, Нана-сан.

— Хм? О чем это ты?

Когда я переспросила, Куреха резко развернулась и прислонилась спиной к перилам моста.

Глядя в небо, она заговорила, и в голосе её слышалась какая-то радость:

— Подруга, которая мне рассказала, заметила, что ваш стиль игры отличался от обычного.

— И?

— Обычно Нана-сан своими пасами задействует Хару-сан и остальных, помогая набирать очки, но в тот день всё выглядело так, словно вы приняли эстафету и взяли роль бомбардира на себя.

— ...Как посмотреть.

Заметив ли мою мимолетную нерешительность, Куреха тут же пронзительно спросила:

— Вы пожертвовали Хару-сан ради цели?

— Формально, может, так оно и выглядит.

Я решила, что не хочу слишком явно показывать волнение из-за такой мелочи.

Ради себя самой. И ради своей напарницы.

Куреха продолжила так, словно в этом не было ничего особенного:

— Разве это плохо? Вы ведь добились результата.

— Я так и считаю.

— Сокомандницы тоже радовались, верно?

— Все, кроме моей напарницы.

— Но это проблема Хару-сан, а не ваша, Нана-сан.

— Думаешь, она выдержит?

— Вы ведь на самом деле верите в неё.

«Ну что ты будешь делать...» — невольно криво усмехнулась я.

Так же, как и Куреха, я развернулась, оперлась спиной о перила и, выровняв наши плечи, находящиеся почти на одной высоте, посмотрела в небо.

Хоть это и центр города Фукуи, звезды мерцали до того красиво, что становилось даже тошно.

Если не считать бесконечно снующих машин, вокруг не было ни души.

Только мы вдвоем в месте, что чуть ближе к звездному небу, чем обычно.

Мы наедине с дерзкой младшей ученицей, которую я не могу ни полюбить, ни возненавидеть до конца.

С губ едва не срываются шаблонные, словно из дешёвого романа, фразы: «Если бы мы встретились иначе...», но я вовремя останавливаюсь и с усмешкой списываю всё на ночную сентиментальность.

Если бы мы были одноклассницами.

Если бы мы были в одной команде.

Если бы мы не влюбились в одного и того же парня.

Может быть, мы стали бы неплохими напарницами... Но жалеть о том, чего не случилось, бессмысленно.

Стоило мне об этом подумать, как на меня внезапно обрушился ливень слов, пролитых в тот день.

«Разве вы никогда не думали: что, если бы мы встретились в другом порядке?»

«Например, если бы я тоже была с ним в одном классе с первого года, если бы мы были друзьями детства...»

«Когда влюбляешься, а в сердце этого человека уже есть другая, невольно думаешь: а что, если бы я встретила его первой?»

«Я — это всего лишь я, но я не могу отступить перед какой-то там случайностью».

«Я хочу отмотать весну назад».

Ах, вот оно что, Куреха...

Малейший повод заставил меня прочувствовать это со всей остротой.

Человек из её «если бы» оказался тем, кого она любит, и она не смогла так просто отступить, сказав лишь: «Не судьба».

Значит, отмотать назад...

Истинный смысл этих слов понимает, наверное, только сама Куреха, но сейчас даже я могу очертить их контуры.

Короче говоря, если в этом мире существует такая штука, как судьба, она вызывает её на дуэль один на один, чтобы силой заставить подчиниться.

Точно так же, как я поступила с Тодо в том спортзале.

Только не на своей территории — беговой дорожке или корте, — а на главной сцене под названием любовь.

Поэтому и я должна решиться и подняться туда.

Чтобы под светом прожекторов доказать, что я — главная героиня этой истории.

Словно прочитав мои мысли, Куреха сказала:

— Вы выбрали стать Наной, а не оставаться Нанасэ Юдзуки?

Я ответила с наигранной спокойной улыбкой:

— Разве актёры выходят на сцену под настоящими именами?

Услышав это, Куреха коротко хихикнула, чуть дернув плечами.

— Сама напросилась, но, должна признать, нынешняя Нана-сан кажется довольно крепким орешком.

— Только «довольно»?

— Всё же не таким, как Юко-сан.

— Ну ты и скажешь. Так это и есть главная тема?

— Да!

«Ну что ты будешь делать», — её прямота уже не вызывает ни раздражения, ни злости, только смех.

Значит, всё сказанное до этого было лишь разогревом.

Ничуть не смутившись, Куреха продолжила:

— Побудьте со мной сегодня вечером. Пока что Юдзуки-сан — единственная, с кем я могу говорить начистоту.

— Я с самого начала так и собиралась, — отозвалась я. — Неужели и у Курехи есть чувства, которые она не может вынести в одиночку?

— Вовсе нет, это чувства, которые я всегда носила в себе одна.

Куреха с видом человека, которого пощекотали, покачала головой:

— Умение быть одной — одно из немногих моих преимуществ, с чего бы мне так глупо его терять?

— И то верно, глупо было спрашивать.

— Именно!

— Не такой ответ я ждала!

Не удержавшись от колкости, мы переглянулись и прыснули со смеху.

Отсмеявшись, я спросила:

— Тогда зачем ты меня позвала?

— Кто знает? — Куреха сентиментально склонила голову. — Может, это и есть та самая ночная грусть?

— Тогда ладно.

Отвечая так, я, должно быть, и сама выгляжу сентиментальной.

Возможно, это канун.

Наша сцена, что откроется чуть раньше школьного фестиваля.

Когда занавес поднимется, нам придётся играть свои роли до самого финала, а сейчас — лишь краткий миг передышки.

Может, она просто хотела перекинуться парой слов как обычные Нанасэ Юдзуки и Нозому Куреха?

Я слегка прищурилась и начала:

— Речь об августе, да?

— Да.

Куреха тихо кивнула и продолжила:

— Помните, что я говорила о Юко-сан?

— Конечно.

Тот первый удар, который я пропустила на крыше.

«— Что ты хочешь с нами сделать?»

«— С вами?»

«— То, что вы не можете сказать "с Читосэ", и показывает дистанцию между вами и Юко-сан».

Я не могла это забыть, даже если бы захотела.

Ведь я сама чувствовала это острее, чем кто-либо другой.

— Это было странно, — тихо проронила Куреха. — До летних каникул я, наблюдая за Юко-сан издалека, никогда так о ней не думала. Скорее, она казалась мне той, чьё положение самое шаткое...

— Не хочу принижать прошлую Юко, но я понимаю, о чём ты.

Если бы меня спросили, не было ли у меня похожих мыслей где-то на задворках сознания, я бы затруднилась с ответом.

Раньше Юко казалась слишком наивной; если говорить прямо, она будто навязывала свою только что родившуюся, детскую влюбленность.

Казалось, её «люблю» со временем станет такой же обыденностью, как «доброе утро» или «спокойной ночи», и, хотя привязанность возникнет, в настоящую любовь она не перерастёт.

Конечно, я не анализировала это так цинично на самом деле, но если попытаться разложить всё по полочкам сейчас, думаю, где-то в глубине души я считала именно так.

Поэтому меня куда больше беспокоило, когда сокращалась дистанция между Читосэ и Нисино-сэмпай, Хару или Уччи.

— Но, — Куреха скрестила ноги, — когда я вступила в группу поддержки, атмосфера была совсем другой. Дело, конечно, не в том, что она сменила прическу, а, как бы это сказать...

— Она повзрослела?

Стоило мне это произнести, как она кивнула.

— Если кратко, то это самое подходящее слово. Раньше казалось, что она просто крутит любимым человеком, идя на поводу у своих чувств, а теперь... она просто искренне, беззаветно думает о сэмпае. Я почувствовала, что она достойна быть рядом с ним.

— «...Я буду думать о нём».

Куреха удивленно распахнула глаза:

— А?..

Вспоминая ту прекрасную, спокойную, как сон, улыбку, я сказала:

— Это был её ответ в конце лета, когда я спросила, что она будет делать дальше.

— Вот как...

Куреха, словно с грустью, прищурилась.

— Вот почему я хотела спросить. Спросить у Юко-сан, что же произошло между ней и сэмпаем.

— И ответ тебя устроил?

— Да!

Услышав это, я коротко выдохнула.

— Раз уж разговор зашёл, спрошу для проформы: что ты собираешься делать дальше?

Я не особо рассчитывала на ответ, но Куреха заговорила на удивление легко:

— Нана-сан, помните, как я провоцировала вас тогда на крыше?

— Думаешь, я забыла то, о чём догадалась бы и без слов?

— Ну, то, что я ни в чём не уступаю Юдзуки-сан.

— А, это.

Я прекрасно помнила те слова, которые так точно описывали стоящего передо мной человека.

«Я красавица, ничуть не уступающая Юдзуки-сан. Готовлю, как Юа-сан, а в спорте не отстаю от Хару-сан. Если захочу, могу выслушать и поддержать не хуже Асуки-сан».

Она произносила это таким тоном, словно просто перечисляла факты.

Куреха поднесла слегка сжатый кулак к губам и хихикнула.

— Думаете, я просто блефовала?

— Нет, полагаю, это чистая правда.

— Ого?

— Я же говорила: я тебя признаю.

— Не нужно так страстно меня соблазнять такой звёздной ночью.

— А ты возьми и влюбись случайно, я не против.

— Если бы я встретила Нану-сан первой, то, возможно...

— Разве ты не говорила, что ненавидишь оправдываться очередностью встречи?

— Именно поэтому.

— Понятно.

Сделав паузу, я вернула разговор в прежнее русло:

— Так что там насчёт той провокации?

— Не понимаете?

— Догадываюсь, но всё же.

— Поэтому я...

Говоря это, Куреха оттолкнулась от перил и обернулась ко мне.

Она заправила за ухо волосы, трепещущие на ночном ветру, и медленно, нарочито плавно моргнула.

А затем, глядя на меня повзрослевшим взглядом, словно девушка, прожившая целое лето, улыбнулась чисто и светло, как нетронутый белый снег:

— ...Я могу любить сэмпая так же, как Юко-сан.

— Признаю.

Как я и ожидала, мне продемонстрировали Куреху, точь-в-точь похожую на Юко, поэтому я честно продолжила:

— Ты и правда, наверное, способна вести себя как Юко, как Уччи, как Хару, как Нисино-сэмпай... и даже как я.

Но затем я тоже отпустила перила и убрала волосы за левое ухо.

— Можно только одно уточнение?

— Да! Какое?

Шаг, другой — я приблизилась к девчонке, которая так старательно разыгрывала из себя младшую.

И мягко коснулась пятью пальцами её левого бедра прямо поверх юбки.

— Э-э... Юдзуки... сан?..

Увидев, как Куреха впервые выказала неподдельное волнение, я влажно облизнула губы кончиком языка.

Не отпуская её, я начала выписывать маленькие круги, двигаясь от бедра к ягодицам — касания были легче, чем поглаживания, мимолётнее самого робкого прикосновения.

— Хы-ы...

Игнорируя реакцию Курехи, я продолжила вести кончиками пальцев вверх.

Нащупала левую бедренную кость, поднялась от талии по ребрам, очертила линию груди сбоку, медленно обогнула ключицу, скользнула по шее и, наконец, обхватила ладонью подбородок.

— М-м...

Куреха невольно издала сладкий стон.

— Какой непослушный ротик.

С этими словами я мягко накрыла её невинные губы большим пальцем.

Стоило мне провести по их поверхности, как она, словно сгорая от нетерпения, вся напряглась.

Я почувствовала, как внутри дернулся её язык.

— Не стоит меня недооценивать.

Мы соприкасались кончиками носов, моргая в унисон.

Краткое, участившееся дыхание Курехи щекотало мои губы.

Я медленно потерлась щекой о её щеку и прошептала так близко, что, открой я рот, мои слова коснулись бы мочки её уха, чеканя каждый звук:

— Потому что так вести себя умеешь не только ты.

— !..

Куреха изогнулась, словно больше не могла этого выносить.

Довольная реакцией, я прищурилась и усмехнулась.

— Какая милашка.

Глядя на младшую подругу, которая отвернулась, прижимая ладонь к левому уху, я добавила тягучим, сладким голосом:

— Вроде бы храбрилась как взрослая, а реагируешь так невинно.

Звуки её прерывистого дыхания, которое она тщетно пыталась унять, эхом разносились по безлюдному пешеходному мосту.

— Юдзуки-сан...

— ...Сейчас я Нана.

Куреха резко посмотрела на меня.

Её щеки, не в силах скрыть волнение, всё ещё слегка алели.

— Наконец-то пропустила удар, да?

Когда я с ухмылкой произнесла это, она выдохнула, словно смирившись.

— Беру свои слова назад.

Уголки глаз Курехи опустились, и она посмотрела на меня с каким-то типично щенячьим выражением кохая.

— Нынешняя Нана-сан — довольно грозный противник.

— Благодарю.

Я пожала плечами и улыбнулась, а она, смущенно почесывая щеку, продолжила:

— От такой женской ипостаси Наны у меня, к моему стыду, аж мурашки по коже.

— Может, переметнёшься ко мне, пока не поздно?

— Боюсь, укрощение строптивой будет стоить мне переломанных костей.

И тут голос Курехи зазвучал звонко, с какой-то детской радостью:

— Значит, вы наконец-то стали серьезной, верно?

— Ты подозрительно этому рада.

— Да! Ведь если уж побеждать, то я хочу победить настоящую Нану-сан.

Я вызывающе облизнула губы.

— Жалеть будет поздно.

— Я привыкла к необратимым сожалениям.

— Прости, что заставила ждать.

— Я ждала именно этого!

Мы переглянулись и одновременно прыснули со смеху.

Наверняка мы обе всё понимаем.

Легкомысленное панибратство ночи перед открытием заканчивается здесь.

Теперь Куреха рванёт вперед без колебаний.

Словно в одночасье разорвав наш застой, она своим непреклонным желанием попытается пронзить его сердце.

Спасибо тебе, Куреха.

Не будь тебя такой, я бы никогда не набралась смелости встретиться с настоящей Нанасэ Юдзуки и не решилась бы отбросить даже это ради любимого мужчины.

Поэтому в благодарность я устрою тебе шоу.

Тебе, затмившей мою луну...

...Я покажу ночь ведьмы по имени Нана, спрятавшей ярко-красное отравленное яблоко.

＊

Свет мой, зеркальце.

── Что, если бы я была озером в сумерках...

＊

На следующий день после уроков я, Читосэ Саку, остался в классе даже после окончания классного часа.

Вокруг меня в кружок уселись члены группы поддержки: Юко, Юа, Нанасэ, Хару, Кадзуки, Кайто и Кэнта — все в наших классных футболках, — а также Надзуна.

Сегодня у нас была первая репетиция, а точнее читка сценария пьесы для культурного фестиваля: «Белоснежка, Принцесса Туч и Нерешительный принц».

Кстати, для всех членов группы поддержки, кроме меня, Юко и Нанасэ, этот текст был в новинку.

Оставив пока актёрскую игру в стороне, мы просто читали свои реплики вслух до самого конца, после чего Надзуна звонко хлопнула в ладоши.

— Ну, как-то так!

Она обвела всех взглядом и, озорно прищурившись, добавила:

— Кстати, концовка полностью отдана на откуп импровизации Читосэ-куна и остальных.

Услышав это, Кадзуки невольно криво усмехнулся:

— Ну вот опять...

Кайто почему-то с досадой стиснул зубы:

— Чёрт, зря я уступил главную роль.

Кэнта выдал сухим голосом:

— Но это же просто божественно.

Хару тут же подхватила:

— Ува-а, ну и подонок.

И наконец, Юа произнесла свою привычную фразу:

— Ну-ну, у Саку-куна есть такая черта.

— Это же вымысел, вы чего?! — возмутился я.

Когда мы закончили с привычными подколками и все отсмеялись, Надзуна спросила:

— Ну что, есть какие-нибудь вопросы?

Ребята, видевшие сценарий впервые, переглянулись и молча кивнули.

Впрочем, роль гномов, число которых в адаптации сократили до шести, была невелика, так что проблем возникнуть не должно.

Текст от автора читали участники группы поддержки, а озвучку Волшебного зеркала взяла на себя Надзуна.

Похоже, сценарий с самого начала писался с расчётом на это, так как характер самой Надзуны отразился в нём довольно ярко.

Кстати, образы гномов тоже были подогнаны под реальные характеры ребят, так что сыграть их они смогут вполне естественно.

Поначалу я удивился, но, перечитав текст на свежую голову, понял: всё, включая ограниченное время на репетиции, было тщательно продумано.

Конечно, это заслуга девочек из литературного клуба, написавших сценарий, но в содержании чувствовалась и забота Надзуны о нас.

Стало понятно, почему не только Юко, но и Нанасэ, с которой они раньше искрили от вражды, так доверилась ей.

Пока я размышлял об этом, сама Надзуна заговорила:

— Похоже, проблем нет, отлично. Тогда, может, начнём репетировать? Пока можно подглядывать в текст.

Все согласно кивнули и уже собирались встать, как вдруг...

— Да-да, можно мне?! — энергично подняла руку Юко.

— Да, Юко?

Когда Надзуна обратилась к ней, та заговорила взволнованным, радостным голосом:

— Не могли бы вы для пробы сыграть первую сцену с Принцессой Туч и Волшебным зеркалом?! Я не особо разбираюсь в актёрской игре, поэтому подумала: если посмотрю на Юдзуки и Надзуну, то мне будет проще представить образ!

— А-а... — в унисон выдохнули названные девушки.

В этом был смысл.

Надзуна вчитывалась в сценарий больше всех, да и Нанасэ наверняка уже запомнила основные моменты.

Остальное они смогут вытянуть на импровизации.

— Эм, я бы тоже, наверное, хотела посмотреть, — робко подняла руку Юа.

— И... и я тоже! — тут же присоединился Кэнта.

Услышав это, Надзуна посмотрела на Юдзуки.

Должно быть, это был знак доверия.

Она спросила так легко, словно звала в столовую после звонка на обед:

— Справишься?

В какой-то момент я заметил, что класс погрузился в тишину.

Голос у Юко звонкий, так что остальные тоже всё слышали.

Одноклассники, занимавшиеся подготовкой декораций и реквизита, замерли, бросили работу и, затаив дыхание, наблюдали за происходящим.

Раз уж заметил я, то и она должна была заметить.

Нанасэ грациозно поднялась, ничуть не смущаясь:

— Раз публика просит.

Прихватив кончиками пальцев край юбки, она элегантно присела в реверансе.

— О-о-о-о-о-о-о!!!

Одноклассники наконец не выдержали, и класс взорвался восторженным рёвом.

— Я пахал на скучной подсобке только ради этого дня!

— Аналогично!

— Меня уже вынесло с одного этого поклона.

— Моим глазам и ушам слишком хорошо, это просто нечто!

Зная Нанасэ, я уверен: она всё продумала.

Она не просто показывает пример актёрам — Юко, Юа и Кэнте, — но и понимает, что если образ будет схвачен верно, это поднимет боевой дух тех, кто без устали корпит над декорациями за кулисами.

И, разумеется, она прекрасно осознаёт, какой вес имеет тот факт, что играет сама Нанасэ Юдзуки.

«Как же это в её духе», — с каким-то облегчением подумал я, и тут же сам поразился этому чувству.

Мне показалось, что это спокойное тепло вот-вот сменится щемящей тоской, и я невольно начал искать в себе причину этой внезапной меланхолии.

Вдруг я заметил, что Нанасэ смотрит на меня взглядом, исполненным какой-то тихой безмятежности.

Стоило нашим глазам встретиться, как тень её ресниц дрогнула, словно она собиралась поведать мне тайну.

Этот крошечный знак показался мне невыносимо щемящим, и, пытаясь скрыть нахлынувшие чувства, я криво усмехнулся уголком губ.

На губах Нанасэ заиграла чистая белоснежная улыбка — тихая и глубокая, как полночь в снежном краю.

— Смотри на меня, Саку.

— Я смотрю, Юдзуки.

Словно заворожённый глубиной её глаз, я ответил прежде, чем успел это осознать.

＊

Пока мы смеялись, Нанасэ, сама того не заметив, успела переодеться в форму и встала на учительскую кафедру, заменявшую сцену.

Настоящие костюмы ещё не были готовы, но даже для такой импровизированной забавы оставаться в футболке класса ей, видимо, показалось несолидным.

Эта её дотошность — так в её духе.

На кафедре уже установили огромное, в полный рост, Волшебное зеркало.

Где они только его раздобыли? Старинная рама с патиной времени создавала невероятную атмосферу.

Глядя в зеркало, Нанасэ поправила волосы, заправив прядь за левое ухо, и коротко кивнула, давая понять, что готова.

Кадзуки, взявший на себя роль рассказчика, с мягкой улыбкой начал:

— Итак, мы представляем вашему вниманию открывающую сцену спектакля класса 2-5 «Белоснежка, Принцесса Туч и Нерешительный Принц».

— О-о-о-о!

Класс разразился бурными аплодисментами.

— Давным-давно, в некотором царстве, жила-была прекрасная принцесса, которую звали Принцесса Туч, — начал Кадзуки привычный зачин. — Но Принцесса Туч кичилась своей красотой, свято верила, что она краше всех на свете, и, честно говоря, была довольно высокомерной особой, смотревшей на других свысока.

— Не слишком ли? — вставила Нанасэ, прерывая рассказчика, и класс грохнул от смеха.

Кстати, этой реплики в сценарии не было — чистая импровизация.

«Ну даёт», — я тоже затрясся от смеха.

Кадзуки, кажется, даже обрадовался такой подаче и, расслабив лицо, продолжил:

— У Принцессы Туч было Волшебное зеркало.

Нанасэ сделала шаг вперёд.

Убедившись, что её отражение видно зрителям, она перенесла вес на правую ногу, а левую, лишь слегка касаясь пола носком, изящно поставила перед собой.

Положив левую руку на бедро и приняв модельную позу, она произнесла:

— Свет мой, зеркальце...

По этой реплике сверху на зеркало плавно опустилась панель.

На ней был изображен шарж на Надзуну по пояс — что-то вроде духа зеркала в ведьминском наряде.

Сделано всё было вручную, с той самой неповторимой атмосферой школьного фестиваля.

Когда панель с Надзуной перекрыла отражение, Нанасэ с томным выражением лица поднесла правую руку к губам.

— Кто на свете всех милее...

Она сделала паузу, соблазнительно облизнула губы и продолжила:

— Ну, конечно же, я.

— Эй, дослушай сначала! — тут же вклинился голос Надзуны — Волшебного зеркала, и одноклассники прыснули со смеху.

Этот момент заставил меня улыбнуться ещё при первом прочтении сценария.

Характеры самих ребят были вплетены в роли так удачно, что зрители сразу чувствовали родство с персонажами.

Нанасэ изобразила нарочито счастливую улыбку:

— И так самая красивая на свете я жила долго и счастливо, окружив себя самыми прекрасными принцами. Вот и сказочке конец...

— Не заканчивай так быстро?!

Похоже, они окончательно спелись — дуэт получился идеальным.

И игра Нанасэ, и тайминг реплик Надзуны были безупречны.

— Зачем спрашивать, если ответ очевиден?

— В этом смысл моего существования!

Нанасэ, скрестив руки на груди и слегка отставив ногу, недовольно уставилась на зеркало.

— Ладно-ладно. Так кто на свете всех милее?

— Эй, погоди, почему ты так груба со мной? Я же Волшебное зеркало!

— Умри уже, давай быстрее.

— Кхм-кхм, — Надзуна демонстративно откашлялась. — О Принцесса Туч, если закрыть глаза на твой высокомерный и несносный характер, ты, безусловно, прекрасна.

— ...Закопать её в горах, что ли?

— Постой! Самое важное только начинается!

К слову, класс, включая меня, лежал от смеха.

Юа так хохотала, что, кажется, ей стало плохо — она уже била кулаком по полу.

Надзуна снова собралась и продолжила:

— Но, к сожалению, всех милее на свете Белоснежка.

Не говоря уже о внешности, чистотой души она превосходит тебя, как небо землю, как луна черепаху, как сумка Hermes авоську из клеёнки.

Короче, там «Белый Снег», а тут ты — «Туча», даже по именам исход битвы ясен.

— Всё-таки разобью я это зеркало прямо сейчас.

— Прости, я погорячилась! Внешне вы примерно равны!

— Хо?

— И ещё, она не так богата, так что одежда у тебя красивее.

— Только одежда?

— Хватит, — громко объявила Нанасэ, обращаясь к зрителям. — Позовите Дылду.

«Дылда» — это один из шести гномов, роль которого исполняет Кайто.

Думаю, объяснять не надо: прозвище он получил за высокий рост.

По тому же принципу Юа стала «Скромницей», Хару — «Малявкой», Кадзуки — «Пижоном», Кэнта — «Очкариком», а сама Надзуна в роли гнома — «Гяру».

Кстати, по сюжету нашей пьесы шестеро гномов служат Принцессе Туч.

Надзуна рассмеялась и заговорила:

— Ну вот, началось. Сейчас подошлёт убийцу к Белоснежке, чтобы убрать помеху. Ну и змеюка!

— Ты в своём уме?

— А что, разве не к этому всё идёт?

— Если я так поступлю, то не смогу доказать, что я красивее.

— И что ты будешь делать?

— Разумеется, приглашу Белоснежку в этот замок.

— Ха? Зачем?

— Скоро состоится бал.

— А, тот самый, на который приедет Принц — твоя первая любовь?

— Откуда тебе это известно?

— Я же Волшебное зеркало.

— Прекрати быть пугающе компетентной только в такие моменты.

— Но тогда тем более не стоит звать Белоснежку, разве нет? Будь я принцем, я бы в секунду выбрала её, и вот тебе хэппи-энд.

— Эй.

— Поняла! Ты хочешь специально опозорить её перед принцем!

— Слушай сюда...

Обречённо вздохнув, Нанасэ цокнула каблуком по сцене и, в противовес своей изящной позе, холодно прищурила глаза.

В то же мгновение воздух, казалось, зазвенел от напряжения.

Воцарилась такая атмосфера, будто малейший шорох мог испортить настроение прекрасной принцессе на пьедестале, поэтому никому не дозволялось даже шелохнуться.

Все невольно напряглись.

Все замерли в ожидании следующей реплики.

Когда тишина стала почти обжигающей, во взгляде Нанасэ промелькнула чувственность.

Она обвела класс взглядом, словно желая тайком подбодрить каждого после суровой отповеди.

А затем медленно кивнула чинно ждущим зрителям, словно говоря: «Хорошие дети».

— Ха-а... — выдохнув воздух, напоминающий саму полночь, Нанасэ наконец заговорила:

— Я наряжу Белоснежку в самое изысканное платье, сделаю ей безупречный макияж и обучу этикету высшего света.

Плавно скрестив руки на груди, подчёркивая линии бюста и талии, она продолжила:

— А потом, прямо на балу, я с гордостью спрошу у Принца...

Она поднесла правую руку к щеке, провела пальцем по губам, словно игриво покусывая мизинец, и, томно опустив уголки глаз, прошептала с невыразимым соблазном:

— ...Кто на свете всех милее?

Класс погрузился в мгновенную тишину.

Я и сам не заметил, как засмотрелся.

Её манеры действительно напоминали прекраснейшую принцессу в мире и в то же время — коварную ведьму; она была похожа на одинокий цветок, чей яд пленяет любого, кто на него взглянет.

— Гхм... — кто-то тихо сглотнул.

Даже этот звук мог нарушить атмосферу, поэтому все поспешно затаили дыхание.

Потёртая учительская кафедра в старом классе казалась теперь далёкой, словно сцена в свете прожекторов.

Зеркало, с которого уже успели убрать панель, тускло отразило закатное небо за окном.

Нанасэ отступила на шаг назад и повернулась вполоборота, позволяя зеркалу полностью отразить её прекрасное тело.

В этот миг я был пленён её взглядом через отражение и едва не забыл, как дышать.

Сердце сладко заныло, отдаваясь приятной болью.

— Офигеть.

Тягучую атмосферу, словно вырванную из потока времени, развеял бесцеремонный голос Надзуны:

— Я подозревала, конечно, но сказать такое с настолько самодовольным лицом... Как же всё сложно! Твои чувства пугающе тяжёлые!

— Эй, не называй их тяжёлыми.

Нанасэ тут же огрызнулась, и наваждение спало: все разом выдохнули и рассмеялись.

На зеркале снова, неизвестно когда, появилась панель с Надзуной.

— Строишь из себя крутую, а начнешь встречаться — наверняка будешь жуть как контролировать парня. Нет, это точно не по мне.

— Сначала я свяжу бесполезное зеркало грубой верёвкой, а уж потом всё остальное.

— Ну, как бы то ни было... — Волшебное зеркало рассмеялось, подводя итог: — Я прослежу, какой финал ждёт эту историю.

— Не гарантирую, что к тому дню ты всё ещё будешь здесь висеть.

На этом пролог заканчивался.

Из-за зеркала выскочила Надзуна.

Они с Нанасэ дали друг другу «пять» и вместе поклонились нам:

— Спасибо за внимание!

Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп.

Хлоп, хлоп, хлоп-хлоп-хлоп.

Аплодисменты, которые первой начала Юко, мгновенно подхватили остальные, и они захлестнули класс.

Все до единого устроили овацию стоя, словно только что посмотрели голливудский блокбастер.

На лицах читались искреннее удивление и восторг.

— Эй, это же гарантированная победа класса 2-5, разве нет?

— Согласен, жаль только, что на культурном фестивале победителей не выбирают.

— Но там ведь вроде было какое-то голосование? Я отдам за неё все свои голоса.

— А Белоснежка вообще всегда была такой смешной?

— Зеркало в исполнении Надзуны-тян слишком специфичное, я фанат.

— Кажется, я сейчас умру от передозировки Нанасэ-сан.

— И ведь на выступлении она будет в платье?!

— А что случится, когда выйдет ещё и Хиираги-сан?

«Согласен», — мысленно кивнул я, невольно пожав плечами.

Дело не только в интересном сценарии, который написала Надзуна с девочками, но и в присутствии Нанасэ на сцене — оно просто невероятно.

Учитывая, как она ведёт себя в обычной жизни, я предполагал, что она сыграет умело.

Но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания.

Я никогда толком не разбирался в театральном искусстве, но сила её голоса, интонации, даже мимолетные взгляды и жесты — всё было рассчитано на зрителя. Скажи мне кто, что она профессионально этому училась, я бы даже не удивился.

Когда-то я уже назвал Нанасэ типажом актрисы.

«Всё-таки я не ошибался», — с ностальгией вспомнил я события полугодовой давности.

Тогда мы ещё разыгрывали глупые сценки по телефону.

Я огляделся: класс всё ещё гудел от возбуждения.

— А Читосэ точно сойдет за принца?

— Ну, может, и не идеально, но ты сможешь его заменить?

— Не, нереально, я же окаменею, если встречусь с ней взглядом.

— Читосэ слишком легкомысленный, его же просто раздавит такая актёрская игра, нет?

— Он нерешительный, так что роль ему подходит.

— Если будет молчать, то лицом вылитый принц.

— Эй, я всё слышу.

Хоть я и огрызнулся, но про себя с кривой усмешкой согласился.

Я думал, что раз это школьный фестиваль, то некоторая неуклюжесть будет даже милой, но если Нанасэ выкладывается настолько, не жалея сил, то мне придётся взяться за дело всерьез, иначе я буду выглядеть жалко на её фоне.

Впрочем, по сравнению с двумя принцессами, которые станут лицами этой истории, у меня роль маленькая, так что главное — не быть обузой.

Сегодня мы прошли только пролог, а дальше по сценарию гномы с песней «Хей-хо» отправятся за Белоснежкой.

Что будет после приглашения в замок — Нанасэ уже озвучила в своей реплике.

Вообще-то, выход Принца случается лишь во второй половине пьесы.

Чтобы хоть как-то помочь Надзуне и остальным со сценарием, я посмотрел и диснеевский мультфильм, и переводы сказки, но, если говорить прямо, принц там — персонаж-мебель, появляющийся из ниоткуда.

Конечно, в нашей адаптации ему отвели чуть более важную роль в финале.

И всё же главные герои этой истории — Белоснежка и Злая Королева, или, в нашем случае, Принцесса Туч. От этой мысли мне стало одновременно и легче, и немного грустно — сложное чувство.

Пока я размышлял об этом, Нанасэ, болтавшая на кафедре с Надзуной и Юко, вдруг посмотрела в мою сторону, словно вспомнив о чём-то, и быстро подбежала.

Той чарующей, демонической ауры уже и след простыл; на губах играла взрослая, даже какая-то чистая улыбка.

Встав передо мной, она сложила руки перед собой и слегка наклонила голову.

— Читосэ, ты смотрел?

— Смотрел, Нанасэ.

Стоило мне ответить, как уголки её глаз мягко опустились:

— Спасибо, Читосэ.

— За что, Нанасэ?

— За то, что внимательно смотрел.

— Я просто не мог оторвать взгляд.

— Правда?

— Правда.

От этого ритма разговора, совсем не похожего на наш обычный, мне стало немного щекотно.

Обычно мы даже без повода обмениваемся пафосными, театральными репликами, но сейчас, сразу после того как она сошла со сцены, она казалась более расслабленной, чем всегда.

А может, это я чувствовал себя неловко перед девушкой, которая только что с пугающим обаянием приковала к себе взгляды всех зрителей.

Нанасэ убрала за ухо прилипшую к щеке прядь и, естественно глядя на меня снизу вверх, спросила:

— Ну как?

— Потрясающе.

— Я была принцессой?

— Принцессой в стиле Нанасэ.

— И всё?

— Было интересно во многих смыслах.

— Чи-то-сэ?

— Прости.

— И?

— Ты была милой.

— А ещё?

— Невероятно красивой.

«Всё-таки это на нас не похоже», — подумал я и уже хотел было отпустить привычную колкость, как вдруг...

— М-м.

Словно предугадав это, Нанасэ прижала указательный палец к моим губам.

Следом за мягким прикосновением нос пощекотал тонкий аромат крема для рук.

Я в панике попытался открыть рот, но она надавила пальцем сильнее, словно говоря: «Сейчас не надо».

Нанасэ слегка приблизила лицо, заглядывая мне прямо в глаза.

И, отражая меня в своих зрачках, похожих на колышущуюся водную гладь, она улыбнулась широко и светло, словно распустившийся букет цветов:

— Просто продолжай смотреть на меня вот так.

＊

Когда всеобщее веселье утихло, ученики класса 2-5, чей энтузиазм, как и ожидалось, заметно возрос, вернулись к своим обязанностям по подготовке к выступлению.

Работа над декорациями и реквизитом продвигалась полным ходом: то тут, то там в классе уже проглядывали элементы сказочного мира.

Зрелище снующих туда-сюда голубых классных футболок выглядело комично и необычно, заставляя — хочешь не хочешь — предчувствовать приближение фестиваля.

Хару, Кадзуки, Кайто и Кэнта под руководством Надзуны и девочек из литературного клуба, написавших сценарий, тут же приступили к репетиции ролей.

Я, Юко и Нанасэ направились в кабинет кройки и шитья на примерку костюмов, которые были готовы раньше срока.

Кстати, с нами пошла Юа. Поскольку костюмы шили не мы, а другие девочки, требовалась помощь с переодеванием и подгонкой по фигуре, где нужно прикасаться к телу. Юа, которая периодически помогала швеям, вызвалась пойти вместо них.

Для Юко и Нанасэ, вероятно, было спокойнее с кем-то, к кому они привыкли.

Мы вошли в кабинет кройки и шитья, где я не был уже очень давно. Как и в других специализированных классах, здесь ровными рядами стояли большие столы для групповой работы.

В углу сиротливо притулился видавший виды портновский манекен, а у стены выстроились в ряд потрепанные временем швейные машинки.

«Запах спецкласса», — подумал я.

Кабинет музыки, изостудия, класс биологии, кухня, эта швейная мастерская...

У всех специализированных кабинетов есть свой уникальный, присущий только им аромат.

Наверное, это въевшийся за долгие годы запах красок, реактивов или остатков еды с уроков домоводства. Объективно говоря, приятным его не назовёшь, но мне он почему-то нравился.

Мне кажется, когда я стану взрослым и вдруг вспомню школьную жизнь, даже если содержание уроков выветрится из памяти, атмосфера этих кабинетов тут же всплывёт в памяти с щемящей ностальгией.

Пока я размышлял об этом, Юа, деловито готовившая всё необходимое, сказала:

— Ну что, начнём сразу с костюма Саку-куна.

— Давай.

Я коротко ответил, и она протянула мне большой бумажный пакет.

— Думаю, ты сможешь одеться сам, но...

Если подумать, мне вообще не говорили, каким будет костюм.

Раз уж я Принц, то представлялось что-то понятное: плащ, корона... Я заглянул внутрь.

— ...Э, серьезно?

Увидев совсем не то, что ожидал, я невольно высказал удивление вслух. Юа непонимающе склонила голову:

— Прости, мы с тобой не советовались, тебе не нравится?

— Не то чтобы не нравится...

— У Саку-куна хорошая фигура, так что, думаю, тебе пойдет.

— Да дело не в этом.

— Всё будет хорошо.

«Ну и ладно», — я пожал плечами.

— Раз уж все так старались и подготовили это, я, конечно, примерю.

— Ага!

Лицо Юа просияло. Она ловко достала кусок черной ткани и продолжила:

— Подожди немного, я заклею окошко в двери.

— Ты, как всегда, всё предусмотрела.

Кабинет кройки и шитья находится на первом этаже, так что мимо ходит довольно много людей.

Разумеется, шторы мы бы задвинули, но я немного беспокоился, что если не закрыть окно в двери, то, если не мне, то Юко и Нанасэ будет некомфортно переодеваться.

Когда мы вчетвером закончили приготовления, Юа сказала:

— Тогда мы пока выйдем. Скажешь, когда переоденешься?

— Да я быстро, незачем выходить.

— Правда?

— Чего уж теперь, если вам не неприятно.

С этими словами я быстро снял пиджак и начал расстёгивать пуговицы на рубашке.

Оставшись в одной майке, я взялся за ремень и вдруг обернулся.

Юа смотрела как-то привычно.

Юко — слегка смущённо.

Нанасэ — внимательно изучая.

Трое девушек стояли в ряд и пристально смотрели на меня.

— Эм, простите, может, вы всё-таки выйдете?..

Закончив переодеваться, я выглянул из двери кабинета:

— Готово.

Юа, Юко и Нанасэ по очереди вошли внутрь и замерли.

Через мгновение Юа, ласково прищурившись, сказала:

— Как я и думала, тебе очень идет.

Юко расцвела в улыбке и поддержала её:

— Саку, ты прямо как настоящий принц.

Нанасэ тоже искренне наклонила голову:

— Ага, чудесно выглядишь, Читосэ.

От их прямой похвалы мне стало неловко, и я яростно почесал затылок.

— По-моему, я больше похож на хоста, нет?

Костюмом Принца, если говорить коротко, оказался белый смокинг.

Я привык к удобной повседневной одежде, поэтому в таком строгом наряде чувствовал себя не в своей тарелке.

Конечно, можно сказать, что это не сильно отличается от школьного пиджака, но быть одетым во всё белое с ног до головы как-то некомфортно.

Юа, хихикнув, объяснила:

— Девочки, которые шили костюмы, решили, что раз играть будете вы трое, то Принца и принцесс лучше не делать слишком похожими на косплей.

— Вот оно как.

— С размером всё в порядке?

Я слегка подвигал руками и ногами.

— Да, проблем нет.

Юа удовлетворенно кивнула.

— Тогда, Саку-кун, подожди пока снаружи, хорошо?

— Понял. Костюм пока не снимать?

— Ага, я хочу посмотреть на баланс, когда вы встанете рядом. А переодевание Юко-чан и остальных может занять немного времени...

— Хорошо, поубиваю время где-нибудь поблизости.

＊

Я купил бутылку минералки в ближайшем автомате и вышел во внутренний двор.

На самом деле, хотелось кофе, но если бы я случайно пролил его на костюм — это было бы совсем не смешно.

Присев на ближайшую скамейку и смочив горло, я наконец-то почувствовал себя немного лучше.

Прямоугольник неба над пустым бассейном, окруженным школьным зданием и крытыми переходами, сиял приятной осенней синевой, по которой плыли перистые облака.

Я слегка оттянул ворот рубашки, впуская прохладный ветерок.

Я думал, что буду выделяться в таком наряде на улице, но оказалось, что вся школа полна предпраздничной суеты: то тут, то там мелькали пестрые классные футболки, прохаживались члены чайного клуба и клуба игры на кото в юкатах, а ребята из клуба жонглирования репетировали в своих ярких сценических костюмах.

«И всё же», — я вытянул ноги.

Вспоминая разговор с Юко в парке Икухиса, я подумал: когда приближается праздник, вместе с воодушевлением всегда накатывает легкая грусть.

Совсем скоро этот двор снова станет таким же пустынным, как обычно.

Случайно взглянув вниз, на свои ноги, я невольно усмехнулся.

Такое сочетание — сменная обувь и смокинг — бывает, наверное, только во время примерки костюмов к школьному фестивалю. Стало даже смешно.

У нас, несомненно, есть моменты, которые больше никогда не повторятся.

Репетиции танцев группы поддержки, заучивание сценария пьесы, роль Принца и, возможно...

Даже это время, когда я вот так, с легким волнением, жду одноклассниц, примеряющих платья.

Пока я размышлял об этом...

— Сэмпай?!

Знакомый голос ворвался в мои уши.

— А, Куреха.

Обернувшись на голос, я увидел её — она, как я и ожидал, бежала ко мне.

— Что случилось? Вы наконец решили бросить школу и стать хостом?!

— Спасибо за долгожданную шутку.

Я похлопал по скамейке рядом с собой, и Куреха села, оставив между нами вежливую дистанцию.

— Шучу. Неужели это костюм для фестиваля?

— О, так ты знала?

— Да! Что Юко-сан будет играть Белоснежку.

Я кивнул.

— Сейчас жду, пока Юко и Нанасэ примерят свои наряды.

Куреха пристально посмотрела на меня.

— Какой-то уж слишком легкомысленный с виду Принц.

— Отстань.

— Вы же переделали оригинал, да? Как называется?

— «Белоснежка, Принцесса Туч и Нерешительный Принц».

Не успел я договорить, как она прыснула со смеху.

Схватившись за живот, Куреха едва могла говорить сквозь смех:

— Значит, Принцесса Туч — это Юдзуки-сан, а Нерешительный Принц — это вы, сэмпай?

— Кстати, характеры тоже списаны с нас.

— Э-э, я бы тоже хотела посмотреть...

Удивленный её реакцией, я украдкой взглянул на её профиль.

Куреха, опираясь руками о скамейку, с беззаботным и веселым лицом смотрела в далекое небо, но в её глазах, казалось, сквозили тревога и одиночество.

Она так радовалась, когда попала в группу поддержки.

Я думал, что на спектакль, где участвуем все мы, её даже звать не придётся — она сама займёт место в первом ряду.

— Ты чего, не придёшь смотреть? — спросил я.

Куреха опустила взгляд.

Выражения её лица за волосами было не разглядеть.

— Конечно, если смогу, то приду...

— Это фраза человека, который точно не придет.

Её голос звучал так неуверенно и грустно, слабее обычного, поэтому я постарался ответить как можно беспечнее:

— Выступление твоего класса совпадает по времени?

Куреха наконец подняла голову и посмотрела на меня.

— Нет, оно будет перед вашим!

Мимолетная слабость исчезла, и она вернулась к своему обычному тону младшей подруги.

Может, мне показалось? А может, и эта девочка передо мной тоже испытывает ту самую предпраздничную меланхолию.

Я расслабился и спросил:

— Значит, сценическое выступление?

— Скорее, интерактивное шоу на сцене, а не просто выступление.

— Ого, и что будете делать?

— Вроде как что-то похожее на популярное телешоу из прошлого, но подробности — секрет до самого дня фестиваля. Сэмпай, вы обязательно должны прийти!

— Ловко ты перешла к требованиям.

— Если сэмпай поднимется на сцену, будет очень весело!

— А потом мне снова подниматься на сцену...

— Заодно и прорекламируете спектакль. Зрители наверняка останутся в зале.

Ну, в любом случае, причин отказываться нет.

Я и так собирался заглянуть на выступления Курехи, Асу-нээ и ребят из группы поддержки, если получится.

Я слегка пожал плечами и выдохнул.

— Ладно, передам остальным.

— Да! Хотелось бы, чтобы вы пришли все вместе!

— Да-да, понял.

Стоило мне легко согласиться, как Куреха вдруг посмотрела на меня серьезным взглядом.

— Сэмпай, обещаете?

— Ну ты и драматизируешь.

— Я хочу, чтобы вы пообещали.

— Хорошо, обещаю. Обязательно приду.

— Да! Рассчитываю на вас!

— И ещё кое-что, — сказал я.

Я протянул ей сложенный листок бумаги, который сунул в карман вместе с мелочью, выходя из кабинета кройки и шитья. Куреха с недоумением приняла его.

— Сэмпай, с каких это пор я вам нравлюсь?

— Это же явно не любовное письмо.

Хихикнув с невинной улыбкой, она развернула сложенный вчетверо листок.

— Э, это же...

Глаза Курехи удивленно округлились.

Там были записаны ширина моих плеч, рост, обхват талии — в общем, всё, что нужно для пошива одежды.

Увидев, что Куреха всё поняла, я пояснил:

— Юа сняла мерки для театрального костюма.

Нам ведь нужно шить костюмы не только для спектакля, но и для выступления группы поддержки — каждому свой.

Сначала я хотел попросить Юа, но в прошлом месяце в лагере Куреха вызвалась сшить костюм для меня.

Я подумал, что ей скоро понадобятся те же мерки, поэтому попросил Юа записать их мне.

Правда, я не ожидал встретить Куреху прямо сейчас; просто сунул руку в карман за мелочью, а листок вытащил заодно.

Ответа не последовало, и я посмотрел на неё.

— Опять опоздала...

Сжимая листок обеими руками, она пробормотала это, словно разговаривая сама с собой.

— Куреха?..

— Нет, ничего.

Как ни в чем не бывало, Куреха аккуратно сложила листок и убрала его в карман.

А затем с озорной улыбкой беззаботно заявила:

— Вообще-то я собиралась напроситься к вам домой, сэмпай, и измерить каждый сантиметр собственноручно.

— Пощади.

Я картинно вздохнул, и Куреха хихикнула, подрагивая плечами.

— Шучу! Я постараюсь сшить для вас отличный костюм, сэмпай!

— Прости, что напрягаю, но рассчитываю на тебя.

Как раз в этот момент из двери кабинета выглянула Юа.

— Саку-ку-ун, и... Куреха-чан?..

Похоже, Юко и Нанасэ закончили переодеваться.

Я встал со скамейки.

— Раз уж ты здесь, может, посмотришь вместе со мной?

Куреха на мгновение заколебалась, но затем медленно покачала головой.

— Нет, я лучше сохраню интригу до выступления.

— Ясно.

Я не стал пытаться увязать её слова с тем, что она говорила минуту назад.

Сейчас мне не нужны ни причины, ни оправдания, чтобы лезть к ней в душу.

Глядя на Куреху, которая с невинным видом махала рукой Юа, я сказал:

— Если сможешь, приходи, кохай.

— Если получится, приду, сэмпай.

Мы переглянулись и усмехнулись, сохраняя ту самую идеальную дистанцию.

＊

Когда я попрощался с Курехой и подошёл к кабинету кройки и шитья, вставшая рядом Юа хихикнула:

— Саку-кун, думаю, ты будешь поражен. Они обе невероятно красивые.

— Полагаю, что да. Я морально готов.

— По предложению Юко-чан, мы решили показать их тебе по очереди.

— В смысле?

— Сначала платье Юко-чан.

— Я не против, но Нанасэ что, ещё не переоделась?

— Нет, Юдзуки-чан ждёт за шторкой, так что не ищи её особо взглядом, ладно?

— А, вот оно что. Понял.

— Тогда я открываю?

Я молча кивнул.

Юа, отступив назад так, чтобы не загораживать обзор, мягко открыла дверь обеими руками.

— !!!..

Там стояла Юко в белоснежном платье, застенчиво и робко.

— Ну как, Саку?

Не в силах придумать хоть сколько-нибудь остроумный ответ, я лишь пробормотал то, что было на сердце:

— Словно первый снег...

Верх платья, выполненный в основном из кружева, с высоким воротом, украшенным белой лентой, и прозрачными воздушными рукавами, был довольно закрытым для бального наряда. Но именно поэтому он так идеально подходил нынешней Юко — загадочной и скромной Белоснежке.

Юбка, расходящаяся волнами, напоминала снежную пыль, тихо оседающую на берегу озера.

Наверняка она приберегла их специально для этого дня: в ушах эфемерно покачивались серьги в форме снежинок.

— Фу-фу, — тихонько рассмеялась Юа. — Саку-кун, встанешь рядом?

Вздрогнув от её слов, я слегка помотал головой, отгоняя наваждение.

Осторожно, чтобы ненароком не наступить на подол и не оставить следов, я встал рядом с Юко.

Юа с грохотом подкатила к нам зеркало на колесиках.

И отражение, которое мы увидели, было словно...

Юко, чьи щеки слегка порозовели, сказала без всякого подтекста:

— Знаешь, похоже на свадьбу.

— !..

То, от чего я старательно отводил мысли, пока ждал снаружи, было озвучено так легко и просто, что я невольно выдал своё волнение.

Я знаю, что у Юко не было задней мысли.

Любому, кто оказался бы в такой ситуации, это пришло бы в голову.

Поэтому нужно было просто отшутиться, как я делал это раньше, но почему-то...

Именно сейчас я никак не мог выдавить из себя улыбку.

Как и ожидалось, Юко посмотрела на меня с тревогой:

— Эм, прости, Саку? Я не имела в виду ничего странного...

— Я знаю, — сказал я, словно убеждая самого себя.

Через силу приподняв левый уголок губ, я выдал вместо «извини» плоскую шутку:

— Вы прекрасно выглядите, невеста-сама.

Конечно, она сразу раскусила меня, но...

— Ну вот, хочу услышать мнение жениха, а не сотрудника салона.

Юко улыбнулась мне через зеркало, подыграв и ловко сгладив неловкость.

Наконец, заперев эмоции на замок, я честно сказал:

— Тебе правда очень идёт, Юко.

— Ага, и тебе, Саку.

— Ты как принцесса.

— А ты как принц.

— Боюсь, на самом выступлении Юко тоже потратит кучу времени.

— Но ты ведь подождёшь?

— Ага, давай на этом закончим.

— Ага, на сегодня всё.

— Ну хватит вам, — Юа, наблюдавшая за этой сценой, мягко нахмурилась, словно укоряя нас. — И Юко-чан, и Саку-кун, вы же заставляете Юдзуки-чан ждать.

Услышав это, мы переглянулись и смущенно почесали щеки.

— Слушай, Саку, Юдзуки тоже очень красивая.

— Ага, я знаю.

Юко мягко улыбнулась и позвала в сторону окна:

— Юдзуки, прости, что заставили ждать.

Шурх.

По этому сигналу штора распахнулась, взметнувшись от ветра.

В контровом свете возник силуэт цвета воронова крыла.

Словно ночь приближалась, отстукивая каблуками по полу: цок, цок.

Словно ночь колыхалась, ведя за собой тени: плавно, плавно.

Юдзуки встала передо мной, элегантно покружилась и, соблазнительно шевельнув губами, которые казались краснее обычного, спросила:

— Ну как, Читосэ?

— !!!..

Я думал, что после сильного волнения из-за Юко моё сердце успокоилось, но вторая стрела пронзила меня без промаха.

Собрав последние крохи самообладания, я снова, сам того не замечая, прошептал искренне:

— Словно сама ночь.

Платье Юдзуки, сшитое целиком из глубокой чёрной ткани, в отличие от платья Юко, не стесняясь, обнажало плечи.

Не знаю, применимо ли к платьям понятие «спущенные плечи», но спина была открыта наполовину, а декольте демонстрировало глубокую ложбину.

Дизайн был практически лишен украшений, словно утверждая, что главное произведение искусства здесь — само прекрасное тело Нанасэ.

— Эй, посмотри как следует?

Услышав это, я вернул взгляд, который неосознанно отвёл, и меня чуть не задушила душная аура женственности, исходившая от обнаженной кожи Нанасэ.

Юа повторила ту же фразу:

— Саку-кун, встанешь рядом?

Юбка Нанасэ была чуть короче, чем у Юко, и соблазнительно колыхалась, едва не касаясь пола.

Так как можно было не бояться наступить на подол, мы встали ближе друг к другу.

И когда мы снова оказались перед зеркалом...

— И правда, как на свадьбе.

Нанасэ небрежно поправила мне волосы рукой и естественно сплела наши руки, взяв меня под локоть.

Моё тело мгновенно напряглось, и я выпалил:

— Эй, Нанасэ.

— Эскорт — это обязанность жениха, разве нет?

Смирившись, я слегка сжал кулак и согнул руку в локте.

Нанасэ мягко улыбнулась мне через зеркало, опустив уголки глаз.

Её недавняя демоническая аура исчезла, уступив место несвойственной ей невинности, и щёки слегка порозовели.

— Я так рада.

Прошептав это, Нанасэ чуть крепче сжала мою руку.

— Мы подходим друг другу?

— Подходим.

— По крайней мере...

— ...Внешне.

— А на самом деле?

— Ты и так всё знаешь.

— Угу.

— Ведь мы похожи.

— Мы — зеркальные отражения.

«Ах, вот оно что», — внезапно осенило меня.

Белое и чёрное.

Луна и озеро.

Это умиротворение, эта связь, не требующая слов... Это то же самое чувство, что возникает между мной и Юко, с которой мы вместе пережили тот август.

Кажется, что мы бесконечно далеки, но на самом деле мы совсем рядом.

Словно у белого есть чёрная изнанка.

Словно и луна, и озеро лишь отражают кого-то.

Оказывается, на самом деле я могу и с Нанасэ говорить вот так.

Но одновременно с этим я подумал:

Изменилась ли Нанасэ или изменился я? Пытается ли она измениться или пытаюсь я? Стала ли Нанасэ совсем другой или другим стал я? Или же...

...Только я один всё никак не могу измениться?

Мне показалось, что посреди этой расцветающей, меняющей краски осени я сжался в комок от одиночества, оставленный позади в своём неизменном застое.

＊

Закончив с примеркой, мы вернулись в класс и присоединились к репетиции.

То ли вдохновившись выступлением Нанасэ и Надзуны, то ли уже настроившись на волну фестиваля благодаря тренировкам группы поддержки, все работали серьезно и сосредоточенно.

Мы репетировали на учительской кафедре, а одноклассники занимались своими делами, время от времени поглядывая на нас. И я подумал: всё-таки в этой атмосфере есть что-то хорошее.

Мы упорно продолжали работать до самого закрытия школы.

Убрав недоделанные декорации и реквизит, вернув сдвинутые парты на места, мы исправили дату в углу доски на завтрашнюю.

Не то чтобы я делал это как староста, просто мне почему-то не хотелось уходить, и я наблюдал за всем, пока не остался в классе один.

Из динамиков продолжало мягко литься объявление, призывающее учеников покинуть школу.

За окном царила тишина, словно кто-то в спешке задернул плотный занавес.

Вместо привычной спортплощадки в стекле отражался точь-в-точь такой же класс, словно пристроенный по соседству, и я, застывший в оцепенении, смотрел оттуда на самого себя.

Стоило мне с щелчком выключить свет, как очертания ночи стали отчетливее.

«В этот час школа становится какой-то зыбкой», — подумал я, шагая по коридору.

Обычно это место — символ дневного мира, но стоит погасить огни, как оно начинает дремать, и границы размываются.

Запертые кабинеты, опустевшие переходы, безмолвный спортзал.

Школьные страшилки про ночную школу — дело обычное, но я прекрасно понимаю это чувство: стоит расслабиться, и кажется, что сделаешь шаг в сторону от привычной повседневности — и заблудишься.

С такими мыслями я вышел из здания, и...

— Привет.

— Привет.

Нанасэ, прислонившись спиной к школьным воротам, слегка подняла руку.

— Добрый вечер. Не хотите ли пойти домой?

— Добрый вечер. Пойдёмте.

Мы не договаривались о встрече.

Не было ни обещаний, ни предпосылок.

«Спишу всё на ночь», — решил я.

День и ночь.

Праздник и будни.

Сцена и зрительный зал.

Подделка и подлинник.

Иногда не грех уснуть, оставив всё как есть, в тумане недосказанности.

＊

Мы шли молча, пока не добрались до поймы реки Асува, где Нанасэ вдруг заговорила:

— Эй, Читосэ?

— Чего тебе, Нанасэ?

— Ну и как я тебе сегодня?

— Ты о какой именно «себе»?

— Например, о той, что была невестой.

— Или, например, о ведьме Нанасэ?

— Тебе неприятна «чёрная» я?

— Терпеть не могу вопросы без выбора.

Стоило мне ответить, как она плавно протянула ко мне руку.

— Я же говорил: это входит в привычку.

— Не заставляй меня это говорить... Я хочу, чтобы это вошло в привычку.

Мы оба, не сговариваясь, неопределённо улыбнулись.

— Потому что ты — ночь.

— Потому что это твоя ночь.

Я мягко отвёл руку Нанасэ и сказал:

— Давай на этом закончим.

— Угу, на сегодня всё.

Так, оставив смысл сказанных фраз в тумане недосказанности, мы бесцельно блуждаем в ночи.

Медленно моргаем, словно скатываем сентиментальность в маленький шарик и прячем её в просветах между звёздной пылью.

Время от времени поглядываем на небо, будто ищем безымянные созвездия.

— Саку.

— Юдзуки.

Мимолётная ложь, что когда-то была привычна нашим губам.

— Читосэ.

— Нанасэ.

Мгновение в прошедшем времени, которого мы, возможно, однажды больше не сможем коснуться.

Находясь рядом с девушкой, похожей на зеркальное отражение, прижимаясь к тому, кто так похож на меня...

...Какой же финал мы сможем сплести там, впереди?

＊

В один из дней следующей недели, после уроков, я впервые за долгое время отпер дверь на крышу.

После того как я ушел из бейсбольного клуба, я стал здесь завсегдатаем, но в последнее время из-за подготовки группы поддержки и классного спектакля совсем сюда не заглядывал.

Сегодня же, впервые за долгое время, никаких мероприятий не намечалось, и я подумал: а не почитать ли мне, валяясь тут, «Blue, or Blue» Фумио Ямамото — самое то для осени — или просто послушать музыку?

И еще... — левый уголок моих губ невольно приподнялся.

Пора бы уже найти время, чтобы разобраться в себе.

С такими мыслями я открыл дверь, и в нос ударил запах, показавшийся мне до боли ностальгическим.

Выйдя на крышу и подняв голову, я увидел, как от резервуара с водой лениво, словно перистые облака, плывет сигаретный дым.

«Ну конечно», — я невольно усмехнулся.

Запах Lucky Strike я тоже не ощущал со времен летних дополнительных занятий.

Говорят, запахи напрямую связаны с памятью. Будет немного неприятно, если через десять лет, сидя в идзакае, я вдруг вспомню Кура-сэна из-за запаха табака.

Или же к тому времени я буду вспоминать об этом с чистой ностальгией?

Если представить, это может стать довольно сентиментальной сценой.

Размышляя об этом без особой цели, я, как обычно, поднялся по лестнице.

— Йоу, обычный старшеклассник.

Кура-сэн, лениво вытянув ноги, слегка махнул рукой с зажатой в пальцах сигаретой.

— Что это было?

Хмыкнув, я сел рядом.

— И вообще, насколько сильно вам нравится эта футболка?

В ответ Кура-сэн самодовольно оттянул на груди ткань классной футболки, в которую был одет.

— Ты тоже начинаешь понимать, что такое стиль, а?

— Почему я не могу искренне за вас порадоваться?

Он прищурился и выпустил дым, словно погружаясь в воспоминания о далеких днях.

— Люблю я эти классные футболки, от них так и несет юностью.

— Да неужели?

Удивленный его словами, я невольно ответил честно, забыв добавить привычную долю иронии или юмора.

Кура-сэн с какой-то самоиронией скривил губы.

— Возможность раз в год надеть эту штуку — один из немногих моментов, когда даже учитель думает, что его работа не так уж плоха.

— Вспоминаете молодость, типа того?

— Перевалит за тридцать — поймёшь, хочешь не хочешь.

— Вот оно как.

Я коротко выдохнул.

— Так что это было в начале?

На мой вопрос Кура-сэн ответил с довольной ухмылкой:

— О чем ты?

«Всё-таки специально», — я пожал плечами.

— Про «обычного старшеклассника».

Кура-сэн не бросает таких слов просто так.

Раз уж сказал, значит, в этом есть какой-то подтекст.

Судя по его выражению лица, я угадал.

Пых, пых — Кура-сэн выпустил пару колечек дыма.

— В последнее время ты ведешь себя на удивление примерно.

— Скоро школьный фестиваль, так что я послушно наслаждаюсь юностью.

Он продолжил ровным голосом, в котором слышалась ирония:

— А не потому ли, что ты сбросил старую кожу?

— Из ваших уст это звучит как пошлость, Кура-сэн.

Похоже, он не собирался поддерживать мой шутливый тон.

Повисла неловкая пауза, и в воздухе поплыло особенно большое кольцо дыма.

Словно тыкая пальцем в дырку от бублика, он продолжил:

— ...Или потому, что лето кончилось?

— ...Что вы имеете в виду?

«Понятно», — Кура-сэн опустил уголки глаз, словно был немного озадачен.

— Больше не можешь быть героем для всех?

— !!!..

От этой фразы, словно видящей меня насквозь, желудок болезненно сжался.

Разумеется, я не докладывал классному руководителю о том, что произошло тем летом.

Он не должен знать ни одной детали нашей внутренней кухни, но его слова с пугающей легкостью вонзились прямо в тот комок, что застрял у меня в груди.

Не дав мне времени ни на оправдания, ни на шутки, Кура-сэн продолжил.

— Глядя на вас, всё и так понятно.

Он с силой затушил окурок Lucky Strike в карманной пепельнице.

— Лето в семнадцать лет — оно такое.

Вдруг у меня с языка сорвался искренний вопрос:

— У вас тоже было такое лето в семнадцать лет, Кура-сэн?

— Кто знает, как оно было...

Его реакция была почти равносильна подтверждению, и мне почему-то стало немного щекотно.

Кура-сэн, которого я знал только как взрослого и учителя, тоже когда-то был семнадцатилетним.

Было ли летнее небо, которое он видел тогда, таким же синим, как у нас?

Менялось ли осеннее небо так же, как меняется наше?

— ...Наверное, мне страшно.

Заразившись внезапной сентиментальностью, витавшей между взрослым и подростком, я сам не заметил, как произнес это вслух.

— Страшно, что все меняются, оставляя меня позади.

Юко, Юа, Нанасэ, Хару, Асу-нээ...

Девушки, которые, казалось, совсем недавно шли рядом со мной, незаметно обогнали меня и стремительно взрослеют.

Даже если они оборачиваются и протягивают мне руки, моё сердце продолжает буксовать на месте.

Сколько бы я ни крутил педали, только растёт паника, а сцепления всё нет.

— Ну и ну.

Кура-сэн, словно поражаясь мне, прикурил вторую сигарету.

— Я-то думал, ты хоть немного стал мужчиной, а ты по сути так и остался пацаном, который только притворяется крутым.

— ...Эй.

Он с наслаждением сделал вторую затяжку и выпустил дым.

— ...Тот, кто изменился больше всех, — это ты сам, придурок.

«Слушай», — Кура-сэн посмотрел на меня с вызовом.

— Читосэ-кун, обычный старшеклассник, который больше не может быть супергероем для всех?

Ах, вот оно что.

Благодаря словам Кура-сэна я наконец нащупал истинную причину того дискомфорта, что застрял где-то в глубине души.

...Не как Читосэ Саку — герой, а как Читосэ Саку — просто мужчина.

Дело не в том, что все изменились.

Нет, конечно, они меняются, это бесспорно, но если говорить об изначальной предпосылке...

Может, это я был первым, кто прогнулся?

А если так... то, возможно, я не просто топчусь на месте, а глупо пячусь назад в одиночестве, пока остальные идут вперед.

— Я ничего не отрицаю, — пробормотал Кура-сэн, словно предугадывая мои мысли. — Иногда это называют ростом.

«Рост». Я покатал на языке это неподходящее слово.

Даже разжевав его несколько раз, я почувствовал лишь пресный вкус, как у выдохшейся жвачки.

Казалось, мне говорят, что сейчас я этого не пойму, и мне захотелось просто выплюнуть это слово.

Внезапно в памяти всплыл наш старый, ностальгический разговор на этом самом месте.

Смогу ли я поверить в то, что это правильно?

— Возможно, — тихо проронил я, словно обращаясь к самому себе, — я потерял свой компас тем летом.

Кура-сэн усмехнулся уголком рта.

— Женщина?

— За такие слова в наше время можно и от общества схлопотать.

— Я выбираю время и место. Слова «дама» или «девушка» здесь не прозвучат так весомо.

— Понимаю, о чём вы, но всё же.

— Есть особая сентиментальность, которая рождается только тогда, когда мужчина называет её просто «женщиной».

Я картинно вздохнул.

— Сейчас я подыграю, но скажите, Кура-сэн, вы сами когда-нибудь сомневались из-за такой вот «женщины»?

Кура-сэн с ностальгическим видом прищурился.

— ...Выбор женщины, возможно, сродни выбору собственного жизненного пути.

«Жизненного пути». Эти слова почему-то сильно зацепили меня, но для начала я решил съязвить над собой:

— А меня только что отчитали за то, что я ошибочно возомнил, будто выбираю только я.

— Это просто фигура речи. Женщины тоже выбирают мужчин.

Я понимал: говорить об этом с классным руководителем бессмысленно.

Моя проблема — это только моя проблема, и я не ждал от него правильного ответа.

Но мне хотелось спросить мужчину, стоящего передо мной, который когда-то тоже был семнадцатилетним.

— Тогда... как, по-вашему, принять решение?

— Кто знает, — Кура-сэн слегка опустил глаза и пробормотал, словно вспоминая. — Наверное, остается только собирать по кусочкам.

Бросив эту фразу, он продолжил, провожая взглядом тлеющую сигарету, похожую на бенгальский огонь:

— Слова, что сказал ты, и слова, что сказали тебе.

Улыбки, которые подарил ты, и улыбки, подаренные тебе.

Пролитые слёзы и слёзы, пролитые ради тебя.

В чём вы были похожи и в чём различались.

За чем наблюдал ты и как смотрели на тебя.

Что заметил ты и что заметили в тебе.

Как ты был рядом с кем-то и как были рядом с тобой.

Как ты ругал и как ругали тебя.

Что простили тебе и что не простили.

Что простил ты и что простить не смог.

Этот редкий поток красноречия звучал так, словно он убеждал в чём-то самого себя.

— Нужно собрать все эти воспоминания, разложить их одно за другим и подумать.

Он затушил сигарету в карманной пепельнице и рассеянно посмотрел в небо.

— С кем ты можешь быть собой?

— Нет, — поправился Кура-сэн, подводя итог. — ...Рядом с кем ты хочешь стоять и каким человеком хочешь оставаться?

Я невольно распахнул глаза.

Выбрать кого-то — значит выбрать свой путь в жизни.

С кем быть и каким оставаться.

...Дзинь.

В глубине души раздался знакомый звук.

Казалось, я вот-вот вспомню что-то важное.

Или, наоборот, почувствовал, что забываю что-то важное.

Например, как луна, увиденная в тот день.

Например, как стеклянный шарик, утонувший в бутылке с лимонадом.

— Кура-сэн... — начал я, ещё не решив, что скажу, но пытаясь ухватиться за эту мысль, как вдруг...

...Со скрипом отворилась ржавая дверь на крышу.

— Читосэ?..

Следом раздался голос ищущей меня Нанасэ.

Кура-сэн сунул сигареты и пепельницу в карман и, кряхтя, поднялся.

— На этом наш душный мужской факультатив окончен.

Он мельком глянул на Нанасэ и усмехнулся уголком рта.

— Позволить женщине заполнить пустоту от самопожертвования ради женщины — таковы правила хорошего тона для настоящего мужчины.

＊

Свет мой, зеркальце.

── Что, если бы я была завтрашним ветром...

＊

Я спустился с надстройки и, проводив взглядом Кура-сэна, покинувшего крышу, спросил:

— Ты хотела чего-то?

— Нет, — Нанасэ, едва заметно улыбнувшись, словно облетающая сакура, покачала головой. — Просто почувствовала, что если приду сюда сегодня, то встречу тебя.

— Ясно, — я легко кивнул в ответ на фразу, которая почему-то казалась привычной слуху.

— А как же клуб?

— Мисаки-тян сегодня занята своим классом, так что мы немного побегали и закончили пораньше.

— Турнир ведь скоро?

— Угу.

— Как форма?

— Нынешняя я, наверное, просто невероятна.

— Раз Нанасэ так говорит, значит, так оно и есть.

В памяти с ностальгией всплыл майский спортзал.

Тот тренировочный матч, когда Тодо спрятала кроссовки Нанасэ.

Мисаки-сэнсэй тогда сказала:

«Но иногда... тормоза отказывают».

И действительно, её игра после этого, даже на мой дилетантский взгляд, была отточена до дрожи.

Я вспомнил, как, впервые увидев Тодо Май, сразу понял: это игрок с даром.

Уже по легкой пробежке, растяжке, даже не по дриблингу, а просто по тому, как она обращается с мячом, чувствовалась особая атмосфера, присущая мастерам.

Честно говоря, такое же впечатление у меня было и от Нанасэ еще с первого года обучения.

Поэтому, увидев ту серию трёхочковых, я странным образом успокоился и принял это.

Я искренне почувствовал: для Нанасэ Юдзуки это естественно.

Я думал, это был случайный «поток», но если она научилась снимать внутренние ограничители по своей воле, то вполне может стать игроком уровня Тодо.

Думая об этом, мы подошли к ограждению крыши и оперлись на него.

На переходе между корпусом и стадионом, а также на парковке полным ходом шла подготовка: сооружали арки для украшения школьных ворот во время фестиваля и конструкции для спортивного праздника.

Видимо, я проговорил с Кура-сэном довольно долго.

Небо, раскинувшееся перед нами, уже дышало сумерками.

Далекие горы подернулись нежной дымкой цвета пиона, переходящей в фиалковый оттенок начала ночи, рисуя прекрасный градиент.

Казалось, сам воздух окрасился в бледно-розовый цвет, окутывая город.

Возможно, она думала о том же.

— Люблю осенние закаты, — тихо проронила Нанасэ, стоявшая плечом к плечу со мной. — Самые красивые во все времена года.

— Понимаю. Может, потому что воздух прозрачный?

— А может, потому что сердце прояснилось?

— Ну, это вряд ли.

— Почему?

— Потому что даже нынешнему мне всё видится красивым.

— Ты говоришь несвойственные тебе вещи.

— Наверное, это отголоски несвойственного мне разговора.

Я с самоиронией слегка пожал плечами.

Возможно, на меня так действовал этот воздух, окрашенный легким румянцем заката.

Слова, брошенные Кура-сэном напоследок, всё ещё цеплялись за краешек сознания.

Я уже хотел было отпустить какую-нибудь шутку, чтобы разрядить атмосферу, но вдруг заметил, что Нанасэ, подперев щеку рукой на ограждении, смотрит на меня.

Когда наши взгляды встретились, она чуть прищурилась с каким-то взрослым выражением лица и произнесла голосом, похожим на осенний ветер, уносящий опавшую листву:

— Твое сердце чистое.

— Э?..

— Именно потому, что оно чище, чем у кого-либо, даже малейший осадок в нем бросается в глаза.

— Нана...сэ?

В её глазах, подобных зеркалу, отражался розовый закат.

— Возможно, люди, видя это, безответственно насмехаются.

В её выборе слов, в тоне мне невольно почудился чей-то знакомый образ.

— Говорят, что в твоем чистом сердце есть муть, забывая о грязи в своих собственных душах.

«И всё же...» — Нанасэ мягко улыбнулась.

— А может, ты сам беспокоишься об этом осадке больше всех.

— Не такое уж у меня великое сердце.

— Но я знаю.

Говоря это, Нанасэ тихонько подошла и положила руку мне на грудь.

— Что там, на дне, лежит на самом деле не грязь, а стеклянный шарик из лимонада.

— !!!..

Сердце гулко забилось, словно она коснулась его напрямую.

Нанасэ резко развернулась и прислонилась спиной к перилам.

— Эй, посмотри.

Она подняла взгляд к небу, которое менялось с каждой секундой.

Я последовал её примеру, и она озорно прижалась плечом к моему: «Пум!»

— Кажется, мы связаны с небом.

В этот миг мне показалось, что меня окутало мягкое тепло.

Градиент, окрашивающий поле зрения, превратился в полупрозрачный занавес, скрывающий всё вокруг.

Ветер, волнующий, как первая любовь, растрепал волосы Нанасэ и дразняще пощекотал мне шею.

Тонкий аромат дорогого шампуня проникал в душу, как ночное радио.

И там, на дне неба, где мы дрейфовали лишь вдвоем, Нанасэ спросила, словно осторожно зачерпывая тот самый осадок:

— Спросить, о чем вы говорили?

Я открыл рот, стараясь случайно не опереться на одноклассницу слишком сильно.

— Это разговор не для ушей Нанасэ.

— Нана.

— А?..

— Сейчас я не Нанасэ, не Юдзуки и не Нанасе Юдзуки, а просто Нана. Как тебе такой вариант?

«Возможно», — подумал я.

Возможно, это оправдание, которое она придумала специально для меня.

Подобно тому, как на сцене мы на мгновение становимся Принцем и Принцессой.

Рассказать той, кто просто Нана, то, что нельзя рассказать ни Нанасэ, ни Юдзуки, ни Нанасэ Юдзуки.

— ...Нана.

Я сам не заметил, как это имя сорвалось с губ — так же, как я звал того человека на берегу реки.

＊

Так я аккуратно вырезал всё, что касалось меня лично, и передал рассказ Кура-сэна Нанасэ с таким видом, будто речь шла о ком-то постороннем.

Пусть все эти сложные приготовления — лишь фарс, пусть передо мной стоит Нана, рожденная сумерками, но я хотел провести черту хотя бы внутри себя.

Когда я закончил рассказ, Нанасэ пробормотала, словно обращаясь к самой себе:

— Выбор жизненного пути, значит...

В её голосе звучала самоирония, рефлексия и, возможно, даже самобичевание.

Прежде чем сожаление успело схватить меня за ноги, Нанасэ мимолетно улыбнулась, словно прикрывая рукой луну.

— Я понимаю, о чём говорит Кура-сэн.

Она пошла вдоль ограждения крыши, ведя по нему рукой.

— Кем ты хочешь быть и рядом с кем... Думаю, это очень красивое оправдание для любви.

— Оправдание, говоришь?.. — переспросил я, поравнявшись с ней плечом к плечу.

— Прости, у Наны сейчас злой язык, — Нанасэ смущенно склонила голову. — Наверное, Нанасэ Юдзуки согласилась бы с этим.

Сумерки постепенно сгущались, приближая ночь.

— Но мне, нынешней, кажется, что причина может быть и более... человеческой.

— Это...

Стоило мне невольно вставить слово, как она остановилась и произнесла голосом, ласкающим щеку:

— ...Выбирать того, кому можно показать даже того себя, каким ты ни за что не хотел бы быть.

Это был ответ, словно зеркально противоположный словам Кура-сэна.

— Никто не может быть красивым всегда, никто не может вечно быть героем.

Нанасэ грустно напевала эти слова, глядя на меня и опустив уголки глаз.

— Так же, как даже в твоём кристально чистом сердце иногда оседает муть.

«Поэтому», — на этот раз её рука действительно коснулась моей щеки.

— Хотя бы перед тем, кого выберет твоё сердце... прошу, обнажи душу.

Её кончики пальцев нежно коснулись моих губ.

— И трусливого себя, и нерешительного, и того себя, который не может быть Читосэ Саку.

— Нана...

Нанасэ прикрыла мой рот, который я было открыл, и закончила фразу:

— ...Словно позволяя телу и душе утонуть в этой ночи и уснуть.

Так мы и стояли, молча глядя друг на друга, пока градиент неба, с которым так жаль было прощаться, не окрасился в лживый синий час.

＊

Пятница после уроков, до школьного фестиваля осталась неделя.

Репетиции группы поддержки и театральной постановки вышли на финишную прямую.

Сегодня мы занимались последним: только что закончили генеральную репетицию на сцене первого спортзала, максимально приближенную к реальному выступлению.

Отработав всё до идеала, мы с чистой совестью закончили, когда прозвучало объявление о закрытии школы.

И Нанасэ, и Юко, и я, и все остальные...

За этот короткий срок наша игра приобрела должный вид.

«Как бы мы ни жаловались на нехватку времени, пролетело оно в мгновение ока», — подумал я.

Пока мы, всем классом 2-5, шли по коридору обратно в кабинет, Юко заговорила:

— Я уже жду не дождусь школьного фестиваля!

Хару усмехнулась:

— Я особо и не переживала, но, похоже, с постановкой у нас всё выгорит.

Услышав это, Юа мягко улыбнулась:

— Я тоже вздохнула с облегчением: наша часть «Пир» для группы поддержки наконец готова.

Кэнта почему-то самодовольно фыркнул:

— Мидзусино и остальные наконец-то освоили хореографию «Пира».

Кадзуки, к которому относилась реплика, весело тряхнул плечами:

— Премного благодарен, учитель.

Кайто, заложив руки за голову, протянул:

— Но всё равно как-то грустно. Вся эта праздничная суматоха закончится уже на следующей неделе.

— Ага, — Надзуна прикрыла рот рукой, хихикнув. — Но разве не потому это время особенное, что у него есть конец?

Нанасэ, глядя куда-то вдаль, коротко кивнула:

— Согласна.

Выждав паузу, я тихо буркнул:

— ...Атому-кун, может, тоже что-нибудь скажешь?

— Заткнись.

От этого обмена репликами все не выдержали и покатились со смеху.

Кадзуки подхватил эстафету и начал поддразнивать Атому, Кайто охотно присоединился, а Кэнта наблюдал за этим со стороны, но явно с удовольствием.

«Сколько ещё осталось ночей...» — подумал я.

В этот момент ко мне подошла Юа.

Почесывая щеку, она с извиняющимся видом начала:

— Саку-кун, прости, в эти выходные я, наверное, не смогу прийти готовить тебе еду впрок.

— Понял. Духовой оркестр?

— Ага, перед выступлением на фестивале репетиции дольше обычного.

— Удачи, с нетерпением жду вашего выступления на сцене.

Пока мы говорили, вмешалась шедшая рядом Нанасэ:

— Уччи, если хочешь, я могу подменить тебя на этой неделе?

Видимо, она всё слышала.

Я невольно усмехнулся и поддел её:

— А почему ты спрашиваешь у Юа?

Нанасэ ответила так, словно это само собой разумеющееся:

— Так положено. А если спросить у Читосэ, ты всё равно скажешь, что сам что-нибудь сварганишь и всё будет нормально.

— Именно так.

— Но что скажет Уччи? — она перевела взгляд на Юа, ожидая ответа.

Юа смущенно улыбнулась:

— Саку-кун когда готовит сам, ест в основном мясо и углеводы, а про рыбу и овощи забывает...

— Вот видишь, — пожала плечами Нанасэ.

— Не люблю я возиться с кучей маленьких блюд... — ответил я.

Нанасэ снова посмотрела на Юа:

— Я бы тоже хотела потренироваться готовить гарниры и заготовки. Что скажешь?

На мгновение в голове мелькнул образ Курехи.

Спросить разрешения у Юа, а потом готовить на моей кухне.

Ситуация точь-в-точь как тогда, и я сомневаюсь, что Нанасэ, которая была там с нами, не осознаёт этого...

Но Юа ответила легко, без всякой задней мысли:

— Угу, тогда, хоть мне и неудобно, я попрошу об этом Юдзуки-чан.

Нанасэ сложила руки на груди и мягко, ласково улыбнулась глазами:

— Да, я справлюсь.

— Эм, ты что, пародируешь меня?..

Они переглянулись и захихикали.

«Зря волновался», — выдохнул я.

Похоже, незаметно между нами сложились отношения, которые такой мелочью не пошатнуть.

И Нанасэ предложила это именно потому, что понимала это.

— Хи-хи, — Юа прикрыла рот рукой. — В качестве ответной услуги, если вы не против, я приготовлю бэнто на спортивный фестиваль и для Саку-куна, и для Юдзуки-чан.

— Правда? Спасибо, буду ждать.

— Ага!

И снова я просто рассеянно провожал взглядом девушек, идущих вперёд, пока сам оставался позади.

＊

Свет мой, зеркальце.

── Что, если бы я была ласковым небом...

＊

На следующий день, в субботу, незадолго до заката.

Закончив уборку комнаты, стирку, ежедневную пробежку, отработку свингов и силовую тренировку, я задремал на диване, как вдруг тихо и скромно прозвенел дверной звонок.

— Открыто... — пробормотал я, с трудом поднимаясь.

— Добрый вечер, прости за беспокойство.

Щелкнув замком, Нанасэ осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

— Да ладно тебе, к чему эти церемонии сейчас?

На мою изумленную усмешку она ответила тихим, на удивление скромным смешком:

— Фу-фу.

Войдя внутрь, Нанасэ предстала передо мной в ледяно-голубом кардигане и длинной сине-зеленой юбке-плиссе — наряд, немного отличающийся от её обычного стиля.

В целом она была одета довольно закрыто, и от неё исходила атмосфера спокойствия и изящества.

Я невольно залюбовался, и, заметив это, Нанасэ удивленно склонила голову.

— Что такое?

— Да нет, просто подумал, что на тебе необычная одежда.

— Разве?

— Обычно ты выглядишь более по-мальчишески, нет?

— Подумала, что иногда можно. Тебе не нравится?

— Вовсе нет, — я картинно пожал плечами. — Просто подумал, что такой стиль тебе тоже очень идет.

Нанасэ, мягко опустив уголки глаз, с каким-то умиротворенным выражением лица произнесла:

— Спасибо, Читосэ.

И улыбнулась легко и светло, словно одуванчик.

«Ну и ну», — я невольно криво усмехнулся её реакции.

В последнее время Нанасэ и правда сбивает меня с толку.

Одна за другой передо мной открываются её неизвестные стороны, и каждый раз это тревожит моё сердце.

Я ведь ещё толком не переварил ни ту чарующую Нанасэ с репетиции, ни невинную Нанасэ в платье, ни повзрослевшую Нанасэ на закатной крыше, ни даже смысл нашего разговора после этого.

Пока я размышлял об этом...

...Шурх.

Внезапно раздался спокойный звук повседневности.

Только тогда я заметил пластиковые пакеты в руках Нанасэ.

Я собирался пойти с ней, но, похоже, она уже всё купила сама.

Торчащие из пакетов стебли лука-порея и зеленого лука удачно смягчали впечатление от Нанасэ, выглядевшей сегодня женственнее обычного.

Почувствовав облегчение от этой несуразности, я поспешил сказать:

— Прости, я не сообразил.

— Ничего. Возьмёшь?

Приняв пакеты у Нанасэ, я почувствовал, как они врезались в пальцы сильнее, чем я ожидал, и мне стало неловко.

Поставив их на стол, я сказал:

— Сказала бы мне, я бы сходил с тобой.

Нанасэ, присев на корточки и аккуратно выравнивая туфли, повернула ко мне только голову:

— Всё в порядке. Я просто хотела провести время спокойно, как только приду.

Она сказала это с таким умиротворённым лицом, словно вернулась к себе домой.

— Ясно.

Эта атмосфера обычного выходного дня щекотала нервы, и, чтобы скрыть смущение, я усмехнулся уголком рта.

— Нанасэ, что с клубом?

— Тренировка была с утра.

— Тогда, может, сначала в душ?

— Не, я же не сразу после тренировки пришла, так что, наверное, после еды.

— Ну да, ты ведь переоделась, логично. Погоди, то есть ты помылась дома, а теперь будешь мыться ещё раз?

— То был дневной душ, а здесь будет вечерняя ванна.

«Кстати», — Нанасэ достала из сумки, которая была больше обычной, какую-то стильную баночку и радостно поднесла её к лицу.

— Я принесла соль для ванн.

И правда, когда она приходила одна в прошлый раз, мы об этом говорили.

Прошел уже месяц?

В последнее время осень окончательно вступила в свои права.

Наступает пора, когда ванна милее душа.

Принимая соль у Нанасэ, я сказал:

— Ну, раз такое дело, наберём воды?

— Ага!

— Я-то думал, это будет какой-нибудь «Басклин» или «Баб». Такую штуку жалко использовать одному.

— Правда? Тогда давай использовать её, когда мы вместе.

«Ну ты даешь...» — я тайком вздохнул, чтобы она не заметила.

Хотя бы намекнула или поддразнила, а то, когда это говорят так естественно и просто, я теряюсь с ответом.

Это тебе не Юа, прикупившая необычные приправы или специи.

Нанасэ, словно не замечая моего волнения, прошла в ванную и начала мыть руки.

Я с изумлением усмехнулся и включил Tivoli Audio.

Запустил случайное воспроизведение на смартфоне, и заиграла «Small world» группы BUMP OF CHICKEN.

＊

Вернувшись в гостиную через некоторое время, Нанасэ надела тот же самый фартук в синюю вертикальную полоску, в котором была, когда готовила мне кацудон.

Тогда она чувствовала себя скованно, но теперь её движения стали настолько естественными, словно это была часть её повседневной рутины.

Зажав резинку в зубах, Нанасэ повернулась ко мне спиной, чтобы собрать волосы.

Мой взгляд упал на её гладкую шею, и я невольно отвернулся.

Из-за того что сегодня она одета скромнее обычного, этот небольшой участок открытой кожи, наоборот, притягивал взгляд.

Закончив с приготовлениями, Нанасэ принялась ловко сортировать купленные продукты: что-то в холодильник, что-то можно оставить при комнатной температуре, а что-то пойдёт в дело прямо сейчас...

Зная Нанасэ, могу поспорить: она при каждом удобном случае перенимала опыт у Юа.

Её сноровка точь-в-точь напоминала мне привычные сцены моих выходных.

Разобрав пакеты, Нанасэ достала нож и разделочную доску:

— Читосэ, спрошу на всякий случай: есть особые пожелания?

— М-м, я голоден, так что мясо.

— А смысл был поручать это мне...

— Я бы не отказался снова поесть твоего кацудона, Нанасэ.

— Хи-хи, спасибо. Но сегодня будет рыба.

— Цыц.

— Не переживай, я передала рецепт Уччи.

— А?..

Это было немного неожиданно. И то, что Юа попросила у Нанасэ рецепт кацудона, и то, что Нанасэ ей его дала.

«Логично», — тут же согласился я.

Нанасэ была свидетельницей случая с Курехой, и всё же так легко предложила сегодняшнюю затею.

И тут сердце слегка кольнула грусть.

Это вполне естественно, но за теми Нанасэ и Юа, которых знаю только я, существуют Юа, известная только Нанасэ, и Нанасэ, известная только Юа.

Поэтому, если придёт время измениться отношениям между кем-то одним и другим, по цепочке изменятся и все остальные связи.

В памяти всплыл наш разговор в парке Икухиса.

«Думаю, это в последний раз».

«В последний?..»

«Угу, наш школьный фестиваль».

Наверное, именно потому, что Юко сделала шаг первой — нет, потому что она раньше всех положила конец этой неопределённости, — она готова к любому исходу.

Выбрать кого-то — значит не выбрать другого.

Выбрать один путь — значит отказаться от другого.

И даже если Нанасэ в последнее время...

Пока я размышлял, лицо моё, должно быть, помрачнело.

— Читосэ?.. — Нанасэ смотрела на меня с беспокойством.

«Так не пойдёт», — я слегка покачал головой.

Отогнав лишние мысли, чтобы сосредоточиться на девушке передо мной, я спросил:

— Кстати, а что за рыбу ты купила?

— Сайру и лакедру.

— Раз сезон, давай сегодня сайру.

— Можно сделать рис с рыбой или карпаччо.

— Нет, лучше просто посолить, пожарить и подать с тертым дайконом, понзу и белым рисом.

— Ну вот, никакой интриги...

Нанасэ с усмешкой покачала головой:

— Я буду готовить ещё и про запас, так что это займёт время. Читосэ, иди пока в ванную.

— Уверена?

— Ага, не торопись.

— Тогда воспользуюсь предложением.

— Не забудь соль для ванн.

— Окей. Если нужна будет помощь, оставь что-нибудь для меня.

— Спасибо. Тогда, пока вода набирается, промой рис, ладно?

— Понял.

— Я купила плющеный ячмень, можно добавить?

— О, я люблю рис с ячменем.

— Хочу сегодня сделать рис с вакаме, как в школьных обедах.

— О-о, это же хит!

От этого абсолютно естественного разговора стало щекотно в груди, и я мысленно усмехнулся над собой.

Когда в моих буднях есть Юа, там нет Нанасэ.

Когда в моих выходных есть Нанасэ, там нет Юа.

«Вот оно как», — снова подумал я.

Глядя на спину Нанасэ, хлопочущей на кухне, я почувствовал необъяснимую тоску.

＊

Когда я вышел из ванной, гостиная была наполнена аппетитным ароматом.

Я не собирался долго отмокать, но на столе уже стояло множество контейнеров и пакетов с готовой едой.

Тофу с мясом, свинина с имбирем, тушеная лакедра кубиками, салат бансасу, сельдерей с тунцом и майонезом, быстрые соленья из огурцов, пекинской капусты и шпината...

— Удивительно, как быстро, — искренне восхитился я.

— Настоящий пир.

— Правда? Немного повозиться пришлось только с тонким омлетом для салата, а остальное — простая готовка: сварить, пожарить или смешать. Соленья вообще ленивые, я использовала готовую смесь. А, вот это долго не хранится, съешь до завтра.

— Понял. И всё равно, приготовить столько — это мощно.

— Ну, в отличие от Уччи, я всё делаю строго по рецептам.

— А это что? — спросил я, беря один из контейнеров.

Внутри лежало что-то похожее на дайкон, нарезанный ломтиками и слегка розоватый.

— Репа была дешевой, так что это она с маринованной сливой, стружкой тунца и майонезом. Прости, что майонез повторяется.

— Ого, репа.

— Попробуешь?

Я взял палочки и тарелочку, которые протянула Нанасэ, и положил кусочек.

Попробовав, я ощутил простую сладость овоща и легкую кислинку сливы, которые подчеркивал соус из тунца и майонеза. С одним этим можно съесть гору риса.

— Безумно вкусно.

— Фу-фу, я рада.

Сам бы я репу ни за что не купил.

Я из тех, кто может каждый день есть одно и то же, поэтому осенью и зимой, если лень думать, просто делаю набэ. Там и мясо, и овощи — удобно.

Но когда Нанасэ или Юа готовят то, что я сам бы не стал, я остро чувствую, как же это здорово — есть еду, приготовленную кем-то другим.

Пока я размышлял, Нанасэ, проверяя, как там жарка, неуверенно спросила:

— Гарниров я ещё доделаю, а из основного планирую жареные крылышки и салатную курицу. Этого хватит?

— Вполне, ты меня очень выручаешь.

Она с облегчением расслабила плечи.

— Я просто не знаю, сколько обычно готовит Уччи...

— Да не парься ты об этом.

Видимо, не до конца убежденная, она посмотрела на меня снизу вверх, изучая реакцию:

— Но я ведь не так привычна к этому, как Уччи.

— Скоро привыкнешь.

— Ты точно сможешь удовлетвориться мной?

— Смогу, говорю же.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто тебе мало Нанасэ.

— ...Эм, мы ведь сейчас о еде говорим, да?

Не удержавшись, я отпустил шутку, и Нанасэ с редким для неё недоумением склонила голову.

Спустя мгновение до неё дошло, она слегка покраснела и стукнула меня кулачком в грудь.

— Ну тебя! Я серьезно говорила!

— Ой, прости?! Зная тебя, я решил, что ты ждешь ответной шутки.

Бум.

— Это вышло случайно!

— Погоди, мне теперь тоже стыдно.

Бум.

— Теперь мне предельно ясно, за кого вы меня принимаете.

— Но обычно-то ты именно такая!

— Кюи! — пискнула она.

Мы переглянулись и расхохотались.

С Нанасэ всегда присутствует некое напряжение.

Не в смысле, что между нами стена, просто мы похожи, и это заставляет меня подтягиваться: нужно играть так же умело и изящно — в разговоре, во внешности, в манерах, — чтобы соответствовать ей.

Но иногда вот так, по-семейному, без задних мыслей перебрасываться словами тоже неплохо.

Нанасэ обиженно надула губы.

— Ну вот, я хотела дать тебе попробовать свежепожаренные крылышки, но теперь обойдешься.

— Ну прости!

— У тебя правда есть такая черта, Читосэ.

— Сделаю что угодно, только пощади.

— Хм, что же мне придумать... — протянула она, но щеки её уже расплылись в веселой улыбке.

Нанасэ дала маслу стечь с крылышек на решетке, а затем переложила их в другую сковороду, где уже был готов соус.

Покрутив их щипцами и хорошенько обваляв в соусе, она достала одно.

Подув на него несколько раз, она протянула его мне.

— Держи, осторожно, горячее.

— Спасибо.

Я взял его, не раздумывая вгрызся и...

— Горячо-о-о!

...Выдал классическую реакцию.

— Ну вот, я же говорила.

Смеясь над моей глупостью, Нанасэ протянула мне воды.

— Мгм.

Я взял стакан и охладил губы.

Нанасэ наставительно произнесла, словно обращаясь к младшему братишке:

— Нужно как следует подуть, понял?

— Да-да, дую-дую.

Я снова вгрызся в крылышко.

— Вкуснотища! — честно воскликнул я.

Сладковатый соус на основе соевого и мирина с легким ароматом чеснока — такие можно есть бесконечно.

А главное, видимо, из-за тонкого слоя крахмала, кожица получилась невероятно хрустящей.

Я подошел к сковороде и потянулся за вторым, но Нанасэ озадаченно почесала щеку.

С неопределенной улыбкой — мол, приятно, конечно, но... — она сказала:

— Вообще-то это предназначалось для заготовок...

— Ещё одно, нет, всего парочку.

— Ну хватит уже, оставь место для ужина.

— Пфф, легко! Раз уж они с пылу с жару, может, и ты поела бы, Нанасэ?

— М-м, пожалуй, сегодня воздержусь.

— Это ещё почему?

— Ну... я ведь добавила чеснок...

— Да там его всего ничего, для оттенка вкуса. Никто и не заметит, если не подойти совсем вплотную.

При этих словах вдруг проглянула привычная мне Нанасэ Юдзуки.

— ...Скажем так, это женский этикет.

Эту фразу, звучавшую так в её стиле, но в то же время с каким-то скрытым смыслом...

— Вот оно как.

...Я принял, не став особо вдумываться, и вгрызся во второе крылышко.

＊

К тому времени, как Нанасэ закончила со всеми заготовками, небо, видное с дивана, на котором я лежал, уже полностью окрасилось в закатные тона.

Сегодня, как и всегда, оно рисовало сентиментальный градиент: на бледно-глициниевый фон словно осторожно наложили мазки цвета персика и ириса.

Теплый свет заходящего солнца, льющийся из окна, придавал атмосфере в гостиной легкий румянец.

— Можно присесть рядом?

Услышав голос Нанасэ, державшей в руках две кружки, я приподнялся.

— А кофе разве не после еды?

Я с кривой усмешкой отпустил шутку, но ответ прозвучал слабее, чем я ожидал:

— Прости, осталось только пожарить сайру, но можно я немного передохну?

«Ну конечно», — с раскаянием подумал я и похлопал по дивану рядом с собой.

— Шучу, отдыхай сколько нужно.

С утра тренировка в клубе, а потом с непривычки готовка такой горы еды.

Даже Нанасэ, должно быть, перенапряглась.

Мне стало стыдно, что я подшучивал над ней.

Нанасэ поставила кружки на низкий столик, села рядом и...

...Тук.

Мягко опустила голову мне на плечо, привалившись всем телом.

Прежде чем я успел что-то сказать, она тихо, без всякого подтекста проронила:

— Одолжишь плечо ненадолго?

Услышав её выдох, полный абсолютного спокойствия, я не смог заставить себя отстраниться.

Витающий в гостиной аромат еды смешивался с запахом шампуня, и этот диссонанс был странно приятен.

Стараясь не смутить её, я расслабил плечи и спросил:

— Что такое?

— М-м, зарядка и разрядка.

— Это ещё что?

— Вроде глубокого вдоха в антракте.

— Ясно.

Нанасэ, словно ей было щекотно, поерзала и заговорила:

— А ведь это... неплохо, правда?

— Что именно?

— Мгновение в сумерках, короткое время перед ужином, когда пьем кофе плечом к плечу.

— Скорее уж, меня используют как подушку.

— Не превращай всё в шутку, дурак.

Бум. Она легонько, шутливо боднула меня головой.

— Если бы я встретила тебя раньше Уччи, такие будни могли бы стать реальностью?

— Давай не будем об этом.

— А если мы когда-нибудь поступим в один университет и будем жить вместе, такие будни станут реальностью?

— Кто-то говорил, что если начать жить вместе, то перестаешь готовить.

— Я буду, если ты будешь спать рядом.

— Может, тебе ещё сказку рассказывать бессонными ночами?

— Хочу историю на ночь... только для нас двоих.

Так мы обменивались фразами, похожими на сумерки, на границе дня и ночи.

Неопределённое время.

Неопределённые отношения.

Неопределённая дистанция.

Неопределённые слова.

Неопределённое будущее.

Неопределённое сердце.

Мы словно притворялись, что не замечаем всего этого, пытаясь тайком спрятать в этой расщелине времени.

Словно запирали на замок в шкатулку, которую никто не сможет тронуть до самого утра.

И когда всё вокруг окрасилось в черный, а наши очертания стали зыбкими...

— Ночь...

Нанасэ произнесла это тягуче-сладко, словно давно ждала этого момента.

＊

Свет мой, зеркальце.

── Что, если бы я была ведьмой с отравленным яблоком...

＊

После этого мы съели приготовленный Нанасэ ужин: соленую сайру, быстрые соленья из огурцов, пекинской капусты и шпината, жареную капусту с креветками-сакура и соленой комбу, ячменный рис с вакаме в стиле школьных обедов и суп с фрикадельками из сардин.

Меню было лишено изысков, и именно поэтому его вкус проникал в самую душу.

Всё было вкусно, но рис с вакаме с его идеальной соленостью вызвал такую ностальгию, что я не удержался и попросил добавки дважды.

Нанасэ сказала, что готовить его довольно просто, и пообещала дать рецепт.

Мытьё посуды я взял на себя, а Нанасэ, почистив зубы в ванной, отправилась купаться.

Я думал, что после готовки такого количества еды раковина будет завалена кастрюлями и сковородками, но, к моему удивлению, там была только посуда, из которой мы ели.

Вспоминая прошлый раз, когда она готовила кацудон и оставила после себя миски и разделочные доски, я усмехнулся: она схватывает всё на лету, это так в её духе.

Закончив с посудой, я повалился на диван.

Обычно по выходным в это время я пью кофе с Юа, а потом провожаю её домой, так что ритм жизни сбился.

Но раз уж Нанасэ попросилась в ванну, я не мог выгнать её сразу после ужина.

Пока я размышлял об этом, со стороны раздевалки донесся звук открываемой двери в ванную, и я немного прибавил громкость на Tivoli.

В мае, когда она осталась у меня впервые, один лишь звук льющейся воды заставлял меня сильно нервничать, а теперь это стало привычной частью быта.

Наверное, дело в том, кто именно там находится.

За исключением первого года обучения и этого августа, когда у меня ночевала Юа, Нанасэ — единственная девушка, которая принимает душ или ванну у меня дома.

Когда-то, когда меня попросили сыграть роль фальшивого парня, я сказал:

«Иными словами, Нанасэ выбрала меня, потому что она не из тех, кто влюбится в меня, приняв желаемое за действительное».

Возможно, то же самое применимо и к нынешней ситуации.

── Я принимаю поведение Нанасэ, потому что она не тот человек, который, заблуждаясь, переступит черту.

Даже если она оставляет свое полотенце в моем шкафу.

Даже если ей больше не нужна особая причина, чтобы прийти в эту квартиру.

Даже если от неё пахнет тем же шампунем.

Даже если у нас есть соль для ванн, которую мы используем только вместе.

Даже если мы обмениваемся «если бы» и «когда-нибудь».

── Всё это не оправдание, чтобы заключить эту ночь в объятия.

Именно потому, что мы оба это понимаем, нам удается сохранять дистанцию и проводить границы.

Я — до этой черты, я — до той.

Оставляя простор для толкований, мы находимся на таком расстоянии, где кончики пальцев соприкасаются, только если оба протянем руки.

Эту двусмысленную удобную позицию — возможность сделать вид, что ничего не было, если у кого-то нет настроения, — наверняка умело используем и я, и Нанасэ.

Вж-ж-ж — зажужжал фен.

Я закрыл глаза, заложив руки за голову, и вдруг почувствовал аромат, который безошибочно говорит о присутствии кого-то, кто только что принял домашнюю ванну.

Такое бывает не только когда живешь с семьей, но и когда идешь по вечернему городу.

Запах шампуня, кондиционера, геля для душа или соли для ванн, принесенный теплым паром, заставляет лицо невольно расплыться в умиротворенной улыбке.

Возможно, сам факт того, что близкий человек чувствует себя как дома, приносит какое-то облегчение.

Пока я дремал с этими мыслями...

Вжик — открылась шторка в умывальнике.

── Щелк.

Свет в гостиной погас.

Мягко разлилось сияние лампы в форме полумесяца, которую Нанасэ принесла из спальни во время ужина.

— Читосэ, прости, что заставила ждать.

Услышав её соблазнительный тон, я с кривой усмешкой подумал, что это очередная игра.

— К сожалению, на нашем балу медленных танцев не предусмотрено.

Я беспечно приподнялся с дивана, встал и...

── !!!..

У меня перехватило дыхание.

В отличие от скромной одежды, в которой она была раньше, сейчас на Нанасэ был топ винно-красного цвета на одно плечо, гладкий, как шёлк.

Одна ключица и часть груди были беззащитно обнажены, сквозь ткань едва угадывался цвет кожи на талии.

Черная длинная юбка с характерной длинной лентой, свисающей с левого бедра, имела глубокий разрез, открывавший её стройную красивую ногу почти до самого верха.

На запястье поблескивал изящный золотой браслет, а в волосах, собранных в полураспущенную прическу, покачивались серьги, отбрасывая таинственные блики.

Нанасэ медленно шевельнула губами, которые казались краснее обычного.

— Ну что, Читосэ?

— ...Н-Нанасэ.

Слова застряли в горле, и я лишь бессмысленно повторил её имя.

Я был очарован, когда она примеряла платье, но то была фантазия, сценический костюм, с которым я мог как-то примириться.

Но здесь, субботним вечером, в моей комнате, Нанасэ, только что вышедшая из ванны в таком наряде... это вызывало невыразимое чувство порочности.

Её тело, смутно освещенное в полумраке, выглядело пугающе живым и чарующим.

Я уже давно должен был понять, что Нанасэ красива, но это... это совсем другое.

В памяти всплыли слова, сказанные в те времена, когда мы были «почти-влюбленными» понарошку:

«А я-то думала, Читосэ не в его вкусе девушки, которые наряжаются на свидание с классным парнем так, будто это их последний шанс».

«И потом, разве так не волнительнее? Мальчишеский стиль, но в случайном жесте проглядывают изгибы тела, или когда кладешь ногу на ногу, мелькает бедро... м?»

Это было так похоже на неё, что я принял всё за чистую монету, но если подумать трезво, мы тогда ещё не раскрыли друг другу души.

Вполне естественно, что Нанасэ защищалась по-своему, и, скорее всего, не только от меня, а от всех парней.

Её мальчишеский стиль был настолько привлекателен сам по себе, что я просто не замечал:

Нанасэ всё это время, словно следуя какой-то эстетике, скрывала в себе женщину.

Глуп.

Я невольно сглотнул.

Нанасэ, словно наслаждаясь моей реакцией, чуть приподняла уголок рта.

Даже в этом крошечном движении мое сердце искало скрытый смысл.

Тогда почему Нанасэ...

Почему именно этой ночью она сбросила вуаль?

Почему именно этой ночью она демонстрирует мне свою женственность?

Вопреки моему смятению, Нанасэ дразнила тишину, растягивая моменты.

Медленно моргнула, многозначительно прищурилась, иногда чуть шевелила губами.

Насладившись произведенным эффектом сполна, она произнесла:

— Ну что, Читосэ?

Напевая ту же фразу, она сделала шаг вперед.

На кончиках её пальцев влажно блестел лак того же винно-красного цвета, что и топ.

Разрез на юбке распахнулся, еще больше обнажая разгоряченные после ванны колени и бедра.

— Ночь...

— Ага, ночь.

Моя попытка сохранить спокойствие с треском провалилась: голос жалко дрогнул и растворился где-то за окном.

Нанасэ приближалась, а я, струсив, пятился назад, пока икры не уперлись в диван, отрезая путь к отступлению.

«Чего я так разволновался?» — я тряхнул головой.

Мы ведь не раз играли в подобные игры.

Нужно просто снова сыграть свою роль.

Сыграть в эту двусмысленную игру, касаясь друг друга лишь кончиками пальцев, не пересекая черту.

— Фу-фу, — Нанасэ, словно играя моим смятенным сердцем на ладони, прошептала голосом, ласкающим слух:

— Я люблю ночь.

— Потому что она закрыта, потому что у неё ещё нет имени.

Шаг, еще шаг — дистанция сокращалась.

— Я люблю ночь.

Она продолжала, словно декламировала стихи, чернила которых еще не высохли.

— Потому что это мир только для двоих, потому что можно шептать секреты, которые никто не услышит.

Встав прямо передо мной, Нанасэ взяла мою правую руку своей левой, а другую мягко положила мне на плечо.

Соблазненный, сбитый с толку, я и сам не заметил, как обнял её за талию.

Из-за поднятых рук край её топа задрался, и я коснулся обнаженной кожи.

От этой гладкости и жара её тела мозг пронзило током, я чувствовал, что теряю контроль.

Заметив, что я попытался отстраниться, она прильнула ко мне всем телом, словно оплетая.

Грудь Нанасэ прижалась к моей груди, низ живота — к моему.

Жар мгновенно разлился по венам.

— Нанасэ, хватит...

Прерывая мои слова, Нанасэ прижалась ко мне раскрасневшейся щекой.

Ха-а... Теплое, чувственное дыхание пощекотало ухо.

Где-то на краю угасающего сознания мелькнула неуместная мысль: «Хорошо, что я почистил зубы».

Её левая рука, державшая мою правую, и правая, лежавшая на плече, скользнули по спине вниз, к пояснице.

Она прижала меня к себе еще крепче, словно наши тела пытались слиться воедино...

«Поэтому только сейчас...» — прошептала Нанасэ, намекая на тайный договор.

— Можно позволить мне утонуть в этой ночи.

Она медленно отстранила щеку.

«Ну вот и всё», — я почти выдохнул с облегчением, решив, что она остановилась у самой черты, как вдруг...

...Чмок.

Вязкий, сладкий, тягуче-эротичный поцелуй коснулся моей левой щеки.

Он был ядовитым и провокационным, как осенний цветок ликориса.

— Чт?!..

Прежде чем я успел оттолкнуть её...

...Скрип.

Нанасэ навалилась на меня всем весом.

Моё тело и так было напряжено до предела, а икры упирались в диван, поэтому колени предательски подогнулись, и я рухнул назад.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум.

Грудь Нанасэ, навалившейся на меня сверху, болезненно давила на мою, и стук сердец — не разобрать, где чьё — отдавался во всем теле.

Ха... ха... ха...

Горячее, возбужденное и влажное дыхание щекотало мочку уха.

Моё правое бедро утопало в мягкости её бедер, и я замер, боясь пошевелиться: любое сопротивление могло привести к реакции, после которой пути назад уже не будет.

Скрип, скрип.

Пружины старого дивана медленно скрипели в такт нашему дыханию.

Даже этот привычный звук сейчас казался непристойно сладким.

Подушки сиденья глубоко просели под тяжестью двух тел.

Скрип.

Нанасэ, находившаяся сверху, уперлась руками мне в плечи и приподнялась.

— Эй, Читосэ?

Она нетерпеливо развела ноги и оседлала меня, зажав бедрами низ моего живота.

Живое тепло, скрытое под юбкой, и мягкость, готовая расплавиться, ощущались даже сквозь тонкую ткань, заставляя кровь прилить к голове.

— !!!..

Я прикусил губу и затаил дыхание, пытаясь подавить голос и чувства.

— Ночь...

Юбка с разрезом задралась, обнажив ноги почти до самого основания.

— Время закрытых секретов для двоих.

Влажно... Нанасэ нетерпеливо повела бедрами.

— Например, даже если Читосэ Саку и Нанасэ Юдзуки станут просто мужчиной и женщиной...

Её бок, видневшийся из-под топа на одно плечо, блестел от испарины.

— Например, даже если мы не сможем красиво оправдаться...

Лямка на плече сползла, еще больше открывая грудь.

— Например, даже если этой ночью мы перестанем быть красивыми...

Серьги у её уха качались зловеще, как гипнотический маятник.

— Никто не видит, никто не слышит, поэтому никто не узнает.

Царап, царап... Нанасэ провела ногтями по моим ключицам, провоцируя.

— Ни утро, ни день, ни сумерки...

Дзынь-дзынь... Каждый раз спину пронзало ощущение, от которого хотелось извиваться всем телом.

В глубине широкого рукава мелькнула гладкая кожа подмышки, и чувство вины, словно я подсмотрел что-то запретное, сменилось стыдом, леденящим холодком просочившимся куда-то в район пупка.

— Дневной мир с его распределенными ролями можно уступить всем остальным.

«Поэтому...» — глаза Нанасэ, смотревшие на меня сверху вниз, молили:

— ...Отдай мне свою ночь, у которой еще нет имени?

Её голос дрожал так, словно вот-вот расплавится, и был настолько сексуальным, что грозил поглотить меня целиком.

— Эй, Читосэ. Тебе не кажется, что мы похожи?

Нанасэ извлекла на свет фразу, словно принесенную из начала мая.

— Смотри, мы ведь всегда умели мастерски проводить черту.

Словно очерчивая эти слова, она провела кончиками пальцев по моей ключице.

— Отсюда начинается ночь, и досюда — тоже ночь.

«Если это мы...» — она медленно моргнула влажными, блестящими глазами.

— Разве ты не думаешь, что мы можем провести и такую границу?

— ...Я же...

Я попытался силой вывернуться, чтобы не дать ей сказать больше, но...

— М-м...

Наши бедра соприкоснулись, талия Нанасэ чувствительно дрогнула, и с губ сорвался сладкий, срывающийся стон, который невозможно было представить у всегда хладнокровной Нанасэ.

— ...П-прости...

Наркотическое чувство вины, словно мне в мозг воткнули игу и начали там ворочать, мурашками поползло от кончиков пальцев ног вверх.

— ...Ничего страшного.

На лице Нанасэ застыло выражение, в котором полупрозрачная стыдливость накладывалась на экстаз.

— Можешь двигаться, как тебе нравится.

Говоря это, она дразняще поерзала, словно специально потираясь бедрами.

Из-под юбки вырвалось облачко скрытого там теплого, влажного воздуха.

— Эй, Принц?

Она обхватила мои щеки ладонями, нежными, как цветочные лепестки.

— Это сцена, и имя ей — Ночь.

Правая рука Нанасэ медленно, дюйм за дюймом, поползла по моей шее.

— Мы просто играем роли. Когда занавес опустится, всё вернется на круги своя.

Её пальцы скользнули по ключице и начали медленно, словно ощупывая, выписывать круги на моей груди.

Через футболку. Сжимаясь и разжимаясь, шире и уже, по часовой стрелке и против.

Дразня, заставляя ждать, нарочито ходя вокруг да около.

Дрожь и нетерпение, от которого хотелось расцарапать себе грудь, подкатили к горлу едким комом.

Наконец рука Нанасэ замерла в одной точке и...

...Цап.

Она вонзила ногти, словно царапая.

— !!!..

Ощущение, похожее одновременно на боль и на опьянение, пронзило меня насквозь, и я отчаянно сглотнул беззвучный крик.

— Поэтому... вкуси меня.

Словно выпрашивая, она прижала мою голову к себе, навалившись всем телом.

— ...Ту женщину — отравленное яблоко, которую я скрывала.

Нанасэ прошептала это мне на ухо, словно вливая густой мед.

— Нанасэ, ну хватит уже, серьезно...

— Сейчас я Нана.

Чмок.

Влажные, чувственные губы снова коснулись моей щеки.

＊

— Сейчас я Нана.

Чмок. С влажным звуком я поцеловала Читосэ в левую щёку.

Подарок тебе на день рождения — подношение тому фальшивому маю.

И прощальный дар мне, приносящей себя в жертву отравленному яблоку октября.

Тело, прижатое мной к дивану, вздрогнуло и напряглось.

Смешав остатки разума и сдержанности с заботой о мужчине, в которого влюблена, я слегка приподняла бёдра, разрывая контакт внизу живота.

Чмок, чмок.

Я продолжала покрывать его поцелуями, с каждым разом смещая губы всё ближе к уголку рта Читосэ.

— !!!..

То, как отчаянно он пытался отвернуться, вызывало такую нежность, что...

...Чмок.

Я снова вернулась к тому же месту, с которого начала, и поцеловала его.

Нервничает ли он? Всё ещё забивает голову сложными мыслями? Или же сгорает от жара так же, как и я?

«Я хочу, чтобы ты чувствовал меня сильнее. Хочу, чтобы ты растаял настолько, что не смог бы думать ни о чём другом. Хочу наполнить тебя собой».

По виску Читосэ стекает капелька пота... Облизываю. Я осторожно подхватываю её кончиком языка.

Во рту разливается солоноватый привкус.

— Вкус Читосэ, — произношу я, тщательно смакуя его.

— !..

Чмок, чмок, чмок.

Спускаюсь от виска ниже, аккуратно очерчивая губами линию челюсти.

Чмок, чмок, чмок.

Добравшись до самого подбородка, я высовываю язык и провожу им по его нижней части.

— Нана...

Я прижала кончик пальца к губам запаниковавшего Читосэ, заставляя его замолчать.

Хоть он и парень, его губы пухлые, мягкие и влажные. Указательным пальцем я проникаю внутрь его рта и провожу по обратной стороне губ.

Ощущение того, как ровный ряд зубов касается влажной слизистой моего пальца, заставляет низ живота налиться жаром.

Язык Читосэ, рефлекторно дернувшись от неожиданности, скользнул по подушечке моего пальца.

— М-м...

От онемения, пронзившего руку до самого плеча, я невольно отдернула её.

Тягучая прозрачная слюна потянулась ниточкой от его губ к моему пальцу.

— Прости... — пробормотал Читосэ, отвернувшись, но виновато косясь на меня.

— Совсем не грязно.

Я собрала слюну с пальца и, смачно причмокнув, отправила её себе в рот.

— Д-дур...

«Твои губы, кончик твоего языка... Я столько раз представляла их, лёжа в кровати. На вкус они отдают лёгкой мятной горечью — видимо, ты почистил зубы после еды».

Словно желая прервать его попытку что-то сказать...

Чмок, чмок, чмок.

Я продолжаю осыпать поцелуями кожу, спускаясь от подбородка ниже.

— Ха-а, ха-а...

Я собиралась действовать хладнокровно и решительно, но возбуждение взяло своё: из моего рта невольно вырывались высокие стоны. Стыд от этого превращался в странную смесь мазохизма и садизма, отчего тело разгоралось всё сильнее.

«Дышать тяжело, в ногах слабость, а рассудок мутнеет. Я и не знала, что могу издавать такие звуки рядом с тобой».

— М-м, фу-х...

Хотя инициатива исходит от меня, сердце так щемит от нежности, что становится почти больно.

Я дышу часто и прерывисто, словно пытаюсь схватить воздух, и с каждым вдохом разум всё больше затуманивается.

«Тело Читосэ, тепло Читосэ, дыхание Читосэ, голос Читосэ...

С того самого дня я столько ночей провела, думая о тебе и утешая себя.

Я так давно хотела целовать тебя вот так.

Хотела отдать тебе всю себя.

Хотела коснуться каждой частички тебя.

Наш маленький секрет, который раньше сбывался лишь во снах.

Радостно, грустно, безумно».

Чмок, чмок, чмок.

И когда мои губы коснулись выступающего кадыка...

Читосэ вздрогнул особенно сильно.

— Здесь? — спросила я, кончиком пальца мягко очерчивая круги вокруг его кадыка. — Тебе приятно?

— Нет, это не то, чтобы...

— Хм-м.

Его внезапная разговорчивость, попытка поспешно оправдаться и напускное безразличие, словно он вдруг протрезвел, меня почему-то разозлили.

Я снова прижалась губами к его кадыку. И с силой втянула кожу, оставляя засос.

Настойчиво помучив его кожу, я отстранилась. Убедившись, что на шее расцвела красная метка — мой знак, — я ласково лизнула её снизу вверх, словно награждая за терпение.

— !..

Впервые у Читосэ вырвался стон.

В этот момент у меня сладко сжалось внизу живота.

Обычно он ведет себя легкомысленно или, наоборот, проявляет мужественность, но этот звук... Это был тихий, почти жалкий стон человека, который отчаянно пытается побороть желание, подавить импульс, стыдится этого, но больше не может сдерживаться.

«Какой милый...

Я хочу слышать это снова. Хочу, чтобы он перестал сдерживаться. Хочу, чтобы он раскрылся передо мной».

Я приблизила губы к его уху и прошептала, обжигая горячим дыханием:

— Не сдерживай голос, хорошо?

— !..

Читосэ всё ещё упрямо сжимал губы.

— Так не пойдёт.

Я легонько прикусила мочку его уха.

Осторожно, словно поглаживая, провела по ней зубами, а затем с силой втянула губами.

— М-м...

Я медленно обвела языком ушную раковину, а затем...

Неожиданно протолкнула кончик языка внутрь уха.

— М-гх!..

Услышав этот приглушенный стон, я почувствовала, что вот-вот растаю сама.

— Дай мне услышать больше...

Чмок, кусь, лизь, чмок.

Сосала, покусывала, лизала, целовала.

— М-м, кх...

— М-м, ха-а...

— Ах, ха...

— Фух, м-м...

В полумраке наши вздохи сплетались так, что уже нельзя было разобрать, где чьи.

Настойчиво лаская ртом его левое ухо, левой рукой я продолжала нежно гладить его по голове.

— Всё хорошо, выпусти это наружу, — прошептала я, запуская свободную правую руку под его футболку.

Его мышцы были напряжены — видимо, оттого, что он из последних сил пытался сдерживаться.

Под кончиками пальцев проступили кубики пресса, настолько рельефные, что их можно было пересчитать на ощупь.

— Читосэ, ты твердый...

Я прошептала эту двусмысленную фразу ему на ухо, намеренно вкладывая в неё подтекст, и продолжила осторожно двигать рукой.

Чмок, чмок, чмок.

Медленно, дразняще, едва касаясь кожи, я очерчивала контуры пресса, бока, ребра, низ груди — словно лаская, словно боготворя.

Мизинец скользнул в пупок, и я игриво пощекотала внутри.

— П-прекрати...

Читосэ резко перехватил мою правую руку и вытащил её из-под футболки.

— Щекотно? Или невтерпёж?

— Прошу тебя, Нанасэ...

— Хочешь, чтобы я продолжила?

— Ты же понимаешь...

— Прости. Понимаю.

Он всё так же отворачивался, и выражение его лица было скрыто растрепавшимися волосами.

Я шумно выдохнула, расслабляя тело.

Почувствовав это, Читосэ, видимо, испытал облегчение и ослабил хватку на моем запястье.

«Прости. Я понимаю.

Даже в такой момент твоя доброта опережает всё остальное».

Кусь, чмок.

Я легонько прикусила его ключицу и провела по ней влажным языком.

— Поч... му... ты?!..

Игнорируя замешательство Читосэ, я потянулась рукой к его низу.

Хотя ночи в последнее время стали прохладными, на тебе всё ещё короткие шорты — ведь у тебя такая горячая кровь.

Я погладила бедро поверх ткани, а затем собрала пальцы щепоткой и скользнула ими по центру обнаженной коленной чашечки.

Чмок, кусь, лизь.

Пока рука блуждала, мои губы и язык сантиметр за сантиметром запоминали изгибы твоих ключиц.

«Прости, что пользуюсь моментом.

Прости, что использую тебя.

Но этот алый цвет — символ моего поражения.

И сегодня ночью я — Нана, спрятавшая луну».

Чмок.

Поцеловав шею, я правой рукой незаметно скользнула под край шорт.

Внутренняя сторона напряженного бедра была влажной от пота, а исходящий от тела Читосэ жар буквально обжигал руку.

Кожа под пальцами оказалась гораздо более гладкой, чем я представляла, — невинной, нетронутой.

Поглаживая ногу чуть выше колена, я уткнулась носом за ухо Читосэ, вдыхая его запах, от которого у меня закружилась голова.

— Ха-а, ха-а, м-м, фу-х...

Остатки самоконтроля давно испарились, и я, словно выпрашивая ласку, потянулась языком к его шее.

— М-м, Читосэ...

Я медленно повела пальцами вверх от колена, но стоило мне коснуться гладкой ткани боксеров...

— Нельзя!

Читосэ снова схватил меня за руку.

Он резко приподнялся и посмотрел на меня глазами, в которых, казалось, вот-вот заблестят слёзы.

— Давай на этом закончим, Нанасэ.

«Прошу тебя», — беззвучно читалось в его жесте, когда он слабо коснулся моей щеки. Я перехватила его руку и...

Чмок.

...глубоко, до самого основания, взяла его указательный палец в рот.

— !!!..

Стараясь не задеть зубами, я плотно обхватила палец губами и начала медленно двигать головой вверх-вниз.

Повторив это несколько раз, я выпустила палец изо рта и тщательно облизала его от основания до кончика.

Чмок, лизь. Чмок.

Не пропуская ни миллиметра, я ласкала его палец, а затем, захватив губами только самый кончик, начала быстро дразнить языком подушечку и область под ногтем.

— М-м, Читосэ, Читосэ...

Сколько бы я ни звала его имя в безумном порыве, ты всё равно не смотришь на меня.

Поэтому я...

— Можно?

Я спросила это, положив ладонь на левую сторону его груди.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум, ту-дум, БА-ДУМ.

Сознательно приняв это бешеное сердцебиение, от которого даже мне стало неловко, за молчаливое согласие, я повела руку вниз.

Прошлась по ребрам, погладила живот, зацепила пальцами резинку шорт и уже собиралась проверить «ответ», которого на самом деле боялась, как вдруг...

— Нанасэ!!!

Читосэ выкрикнул моё имя, словно отчитывая.

Он схватил меня за плечи с такой силой, будто хотел оттолкнуть, но вместо этого...

Рывок.

Я поняла, что меня прижали к себе — до боли крепко и до щемящего чувства в груди нежно.

— Чито... сэ?..

— Всё не так... Это должно быть не так.

Словно в молитве прижимаясь щекой к моей щеке, Читосэ продолжил:

— Прости. Прости, что позволил тебе дойти до такого, Нанасэ.

— Почему ты извиняешься?

Ответа не последовало, лишь руки сжали меня ещё крепче.

Словно выпрашивая продолжение, я высунула язык и лизнула край его шеи.

— У меня ведь красивое тело, правда?

— Знаю.

Чмок.

— Я сделаю всё, что ты захочешь, Читосэ.

— Тогда я хочу, чтобы сегодня ты больше ничего не делала.

Чмок.

— Ты не хочешь меня?

— Я не могу тебя взять.

Кусь.

— Сейчас тебе не обязательно любить меня всем сердцем.

— ...Прекрати.

Чмок, лизь.

— Полюби хотя бы моё тело, только на эту ночь...

— Я рассержусь. Тебе нельзя такое говорить, Нанасэ.

— !..

Не в силах больше терпеть, я с силой оттолкнула Читосэ за плечи.

— Я не хочу сейчас слушать твои пафосные правильные речи!

Я обхватила его лицо ладонями, выдыхая сладкий, дурманящий стон.

— Эй, Читосэ, давай поцелуемся по-настоящему?

Люби моё тело, сколько хочешь.

Облизывай меня, трогай меня.

Войди в меня, отдай мне себя...

Говоря это, я взяла руку Читосэ и направила её к своей груди.

— Девушка сама предлагает тебе себя, понимаешь? Прошу, не позорь меня отказом.

Оставалось всего несколько сантиметров до того, как его пальцы коснулись бы меня, но...

— Ты ошибаешься.

Твердо произнеся это, он сжал ладонь в кулак.

Словно этот кулак был воплощением его воли — сколько бы силы я ни прикладывала, он не приблизил его ко мне ни на миллиметр.

Ещё немного... Я ведь уже не могу повернуть назад.

Моё тело и сердце уже готовы принять его.

Читосэ осторожно, но непреклонно, палец за пальцем, разжал мою хватку на своей руке.

С каждым отцепленным пальцем мне казалось, что расстояние между нами растёт, и от тоски и страха сердце готово было разорваться.

...Один, два, три, четыре.

Освободив руку, он положил ладони мне на щеки и посмотрел прямо в глаза.

— Ты ошибаешься, — снова прошептал он, словно желая вбить это мне в голову.

Он смотрел на меня взглядом чистым и ясным, как те стеклянные шарики, через которые мы когда-то смотрели на свет в ночь фестиваля.

— Если я приму это здесь и сейчас, то именно Нанасэ Юдзуки будет опозорена.

Он произнес это так, как мог сказать только герой Читосэ Саку.

— А, э...

В этот миг...

Дни, проведенные с тобой; наши разговоры; ночи, когда ты был рядом; имя, ставшее прошлым; ненастоящая любовь; любовь, ставшая настоящей; моё сердце — одинокий цветок в вазе; мой личный пейзаж мая; та далекая луна, на которую я смотрела тогда...

«Ты — тот, кто коснулся моего сердца, не тронув и пальцем моего тела».

Всё это пронеслось в голове, словно в предсмертных видениях.

И я... Я просто сгорела со стыда.

Крупные слезы покатились по щекам.

«Я рассержусь. Тебе нельзя такое говорить, Нанасэ».

Только что я отмахнулась от этих слов, назвав их «правильными речами», но я ошиблась.

В голосе Читосэ звучали искренний гнев и горечь.

Совсем как в тот день, когда он отчитывал меня на этом самом диване в этой комнате.

Только сейчас я наконец поняла причину.

Отношения только ради тела, без чувств.

Навязывание своего желания, не требующее согласия партнера.

То, что я пыталась сделать, воспользовавшись нашими отношениями и его добротой...

«Разве это не то же самое, что делал тот мужчина, которого я ненавидела до ночных кошмаров?»

Ах, вот оно что. Я всё поняла.

Какое там «покажу тебе настоящую меня».

Какая там Нана.

Какое там «свет мой, зеркальце».

Какая там ведьма с отравленным яблоком.

Нынешняя я — это сама злая королева, обезумевшая от ревности и решившаяся на злодейство.

Если я не могу жить красиво, то нет большой разницы, мертва я или нет.

Женщина по имени Нанасэ Юдзуки, которую я так безумно любила...

Умерла этой ночью.

— А... а...

«Уродство», — подумала я, обнимая себя дрожащими руками.

Сердце, которое ещё мгновение назад пылало жаром, теперь остывало до леденящего холода.

Слёзы эгоизма лились и лились, не переставая.

Сквозь затуманенный взор я вдруг увидела тебя — твои глаза смотрели на меня с бесконечной добротой.

На твоей шее оставленный мной ядовито-алый засос уже начал превращаться в болезненный, грязно-фиолетовый синяк, а щеки и уши были покрыты липкой слюной.

— ...Грязно.

Это слово вырвалось само собой, и я неосознанно начала шарить руками.

Что делать... надо быстрее вытереть.

Шатаясь, я протянула руки и начала тереть пальцами щеки Читосэ, его шею, уши.

— Грязно, грязно.

Я отчаянно пыталась стереть следы своего присутствия, словно пытаясь искупить грех.

— Нанасэ...

Но чем больше я терла, тем больше мне казалось, что я лишь размазываю эту грязь — саму себя — повсюду.

— Угх... прости...

Я не могла даже прямо посмотреть тебе в лицо.

— Прости, что запачкала тебя, такого красивого...

Всхлипывая, как маленький ребенок, я продолжала хаотично двигать руками, пытаясь оттереть тебя.

— Кха, кхе...

— Нанасэ.

Боясь слов, которые последуют дальше, я отчаянно затрясла головой.

— Я всё отчищу, всё исправлю...

— Нанасэ.

Кап, кап, кап.

Тёмные пятна расползались по юбке, которую я не привыкла носить.

— Эй, Читосэ, давай снова примем ванну?

— Нанасэ.

«Если он скажет хоть слово, всё кончится».

— Я тебя отмою, дочиста отмою...

— Нанасэ.

«Страшно, страшно, так страшно...»

— П-прости... Я не то имела в виду, тебе ведь неприятно...

— Нанасэ.

Я продолжала говорить без умолку, вслепую.

— Я сделаю всё, что угодно.

— Нанасэ.

Дрожащими пальцами вытирая щёку Читосэ, я лепетала:

— Если скажешь не говорить с тобой, я замолчу.

— Нанасэ.

Голос срывался на слёзы, превращаясь в мольбу.

— Я поклонюсь Харуке и Уччи, попрошу их забрать мою роль в спектакле...

— Нанасэ.

Я знаю, что сама лишила себя права говорить такое.

— Я больше не приду в этот дом, пока ты меня не простишь.

— Нанасэ.

Но он слишком важен для меня, чтобы просто взять и уйти.

— Поэтому прошу...

Ик, всхлип.

Рыдая навзрыд, словно меня сейчас вырвет, я цеплялась за последнюю надежду...

— Пожалуйста, не ненавидь меня.

Отбросив стыд и приличия, я уткнулась лицом в его грудь.

— Не вычеркивай меня пока из своей жизни, прошу.

Словно мольба, словно стон, словно вой...

— ...Не ненавидь...

— Нанасэ Юдзуки!!!

Читосэ произнёс это так резко, словно дал мне пощечину.

«Ах, вот и всё».

Услышав этот голос, полный отчуждения, я приготовилась к концу.

Мы не провели вместе долгие годы с первого класса, я не была частью его повседневности, нас не связывали крепкие узы спорта, и я не восхищалась им с детства.

Но я могла быть рядом с Читосэ, потому что он считал нас похожими.

Он пускал меня в свой дом, веря, что я не пойму его неправильно и не переступлю черту.

Родственные души.

Этой ночью я лишилась единственного оправдания, позволявшего мне быть рядом с тобой.

Теперь я — всего лишь одна из безымянной толпы. У меня нет с тобой особой связи, мне нечем тебе отплатить, я просто возомнила о себе невесть что из-за капли доброты и бесцеремонно воспользовалась «героем» Читосэ Саку.

Наверняка я одна из многих, кто появлялся в твоей жизни, проходил мимо и вскоре забывался.

Где же я ошиблась?

Я ведь просто хотела любить искренне.

Когда меня раздавили на той крыше?

Когда я решила использовать своё женское обаяние?

Когда отвернулась от красоты?

Или когда неправильно поняла её суть?

На самом деле, где-то в глубине души я знала.

В конце концов, и это тоже было фальшивкой.

Столкнувшись с его отточенной решимостью, я в панике попыталась сыграть роль, используя дешевые трюки.

Одолженной помадой не окрасить твоего сердца.

— Но всё же... — я зажмурилась, и крупные слёзы покатились по щекам. — Я не хочу... не хочу такого конца!

«Я любила тебя, такого прекрасного.

Я хотела быть под стать тебе — такой же прекрасной, чтобы достойно стоять рядом.

Я гордилась тем, что могла быть твоим зеркальным отражением.

Мысль о том, что ты сочтешь меня грязной... о том, что именно такой я останусь в твоей памяти напоследок...

— Нет, не хочу...

— Ты не грязная.

Тёплые пальцы Читосэ мягко коснулись моей щеки.

— А?..

Я боязливо подняла голову, пытаясь отыскать истинный смысл его слов.

— Не грязная, — повторил он снова, глядя на меня с бесконечной нежностью и едва заметной, смущённой улыбкой. — Поэтому, прошу, не говори таких грустных вещей.

Читосэ большим пальцем аккуратно стёр мои слёзы, словно очерчивая линию судьбы.

Затем вдруг коснулся моей нижней губы.

— М-м...

Он легко провёл пальцем по внутренней стороне.

Я поспешно открыла рот, стыдясь звука, который так некстати и неосознанно вырвался из меня.

— П-прости...

Чмок.

Читосэ без колебаний сунул влажный большой палец себе в рот.

— !!!..

Я невольно ахнула и схватила его за руку.

Ладно ещё слёзы, но на пальце ведь осталась и моя слюна.

Хоть он только что вытер мне слёзы, в уголках глаз снова предательски защипало от тоски.

— Перестань, Читосэ!

Я отчаянно тянула его руку на себя, но она не двигалась ни на миллиметр, словно воплощая непоколебимую волю Читосэ.

— Пожалуйста, это же грязно...

Чмок, чмок.

Он же с невозмутимым видом, словно лакомился мороженым, с громким чпоканьем вынул палец изо рта.

— Ду-урочка.

И рассмеялся — тихо, чтобы скрыть смущение.

— Я же сказал, не грязная.

Глаза Читосэ чуть сузились, а голос зазвучал мягче:

— Я ни разу в жизни не думал, что Нанасэ грязная.

Другим большим пальцем, который он не брал в рот, он снова вытер мои слёзы.

— Ни телом... ни сердцем.

Он произнёс это так, словно видел меня насквозь.

— А, ах...

«Опять, — подумала я. — Ты снова игнорируешь свои чувства, пытаясь быть героем Читосэ Саку.

Ты пытаешься взвалить на себя мою слабость и сделать вид, что ничего не произошло».

Тогда я до скрежета зубовного злилась на себя за то, что меня только и делают, что защищают.

И что в итоге? Теперь я сама ранила тебя.

Точно так же, как тот мужчина, которого я никогда не признавала.

Поэтому сейчас твоя доброта причиняла мне невыносимую боль. Мне хотелось исчезнуть, раствориться в этой ночи.

— Прости меня.

Склонив голову в искреннем поклоне, я буквально скатилась с дивана.

Бац.

Сильно ударившись коленом, я почувствовала, как онемение прострелило и икру, и бедро.

Опомнившись, я поняла, что юбка с глубоким разрезом непристойно распахнулась.

Бретелька сползла на плечо, сиротливо обнажая грудь, которой ты так и не коснулся до конца.

Стыд накатил с новой силой: я предстала перед любимым мужчиной в таком жалком, беспорядочном виде.

Я поправила юбку, вернула бретельку на место и встала, но от осознания собственной ничтожности и безысходности слёзы снова брызнули из глаз.

«Я... я такая идиотка».

И тут, всхлипнув, заплакала ещё одна моя потаённая правда.

«Ах, вот оно что», — я закусила губу.

«На самом деле, я хоть немного, но надеялась».

Прикрываясь тем, что хочу коснуться твоего сердца; делая вид, что использование женских чар — лишь средство; оправдываясь тем, что сейчас я «Нана»; убеждая себя, что даже если ничего не выйдет, главное — заставить тебя осознать меня как девушку...

Где-то в глубине души я самонадеянно верила, что, возможно, ты меня примешь.

Поэтому я купила новое бельё твоего любимого синего цвета. Привела в порядок ногти на руках и ногах. Тщательно удалила все волоски, даже на шее. Вымыла каждый сантиметр своего тела. Долго чистила зубы. Нанесла духи с талии на запястья и шею. Накрасила губы помадой дороже обычной. Я даже подготовилась к тому, чтобы остаться на ночь, и мечтала, как проснусь раньше тебя, сварю кофе и пожарю яичницу с хрустящим беконом.

«Всё должно было быть не так», — хотелось разодрать себе грудь от досады.

Даже если я пришла с таким намерением, было множество способов соблазнить тебя изящнее.

Я могла бы следить за твоей реакцией и вовремя остановиться на грани рискованной игры.

Даже в откровенной провокации должен быть вкус.

А я? Стоило переступить черту, как я, подгоняемая страстью, набросилась на тебя, словно животное в течку, возбудилась и...

В прямом смысле слова получала удовольствие в одиночку.

Наверное, ты счёл меня распутной?

Или подумал, что я женщина, не способная обуздать даже собственную похоть?

Слушая мой сладкий, срывающийся голос, сохранял ли ты всё это время каменное лицо?

Смотрел ли ты на меня холодным, трезвым взглядом?

«Я... такая идиотка».

Я зажмурилась и до боли сжала кулаки, снова прокручивая всё в голове.

Даже если у меня и теплилась смутная, мечтательная надежда, холодный рассудок понимал: шансов на то, что мы станем единым целым этой ночью, почти нет.

Сколько бы я ни пускала в ход свои женские чары, этот сложный мужчина, который даже своим чувствам не дал имени, не поддался бы так просто атмосфере момента.

Я должна была быть готова к тому, что рано или поздно — уговорами или выговором — ты меня отвергнешь.

Но я не думала, что отказ любимого мужчины причинит такую муку.

Словно мне сказали, что во мне нет ни капли очарования.

Словно мне объяснили, что на меня невозможно смотреть так.

Словно передо мной извинились за то, что я не вызываю реакции.

Вся моя женская гордость, которую я взращивала годами, с грохотом рушилась у меня под ногами.

И мне было противно от того, что даже сейчас, совершив ошибку, я больше беспокоюсь о своей уязвлённой гордости, чем о сердце Читосэ.

Нанасэ Юдзуки умерла этой ночью.

Здесь мой спектакль окончен.

— !!!..

Не в силах выносить эту давящую, пустую тишину, я бросилась к входной двери, словно убегая от самой себя.

— Нанасэ!

Меня с силой дернули за руку.

— Не уходи пока.

Он крепко обнял меня сзади обеими руками.

На какое-то мгновение я испытала облегчение от того, что он побежал за мной. Но тут же это чувство заставило меня почувствовать себя дешёвкой — женщиной, которая устраивает сцену расставания без реального намерения уходить, прекрасно зная, что её обязательно остановят.

— Отпусти! — закричала я, отчаянно вырываясь.

— Успокойся, Нанасэ, — мягко произнёс Читосэ мне на ухо.

— Нет! — я резко мотнула головой, отвергая его слова. — Почему? Я ведь поступила с тобой так ужасно...

Я знала, что не имею никакого права повышать голос. Прекрасно понимала, что должна принять эту доброту и бесконечно молить о прощении. Но обнаженные чувства было уже не остановить.

— Раз ты не хочешь меня, не смей касаться меня со своей половинчатой добротой!

Я выплюнула слова, которые ни в коем случае нельзя было произносить, и руки, обнимавшие меня, вздрогнули и напряглись.

— Прости, но... — Читосэ снова сжал меня крепче. — Я не могу спать с «Наной», но обнять Нанасэ Юдзуки я могу.

Он сказал это голосом, в котором звучало полное, безоговорочное прощение.

— Читосэ...

Только тогда ко мне вернулось чувство вины.

Наверное, сейчас я выгляжу как истеричка, с которой одни проблемы, но...

— Прости... прости меня, — я накрыла дрожащими ладонями его руки и прижалась к ним лбом в знак раскаяния. — Прости, что запятнала тебя таким низким поступком.

Я услышала, как Читосэ тихо усмехнулся:

— Ты меня не запятнала. Мне доказать это ещё раз?

Увидев, как он подносит палец к губам, я в панике затрясла головой и крепче прижалась к его руке.

— Но я... я стала такой же, как тот мужчина.

Читосэ мягко положил ладонь мне на голову.

— Не такая же.

Он ласково перебирал пальцами мои волосы.

— Нанасэ всё это время касалась только моего сердца.

Он произнёс это так, словно бережно возвращал на ночное небо луну, которую я пыталась спрятать.

В груди больно защемило.

— Правда? Не такая же? Разве я не причинила тебе ужасную боль?

— Какая же ты сегодня глупенькая, Нанасэ, — сказал он, положив подбородок мне на плечо. — Ни один мужчина не обидится, если к нему пристанет девушка, которая ему небезразлична.

— Читосэ...

Если принять эти слова за чистую монету, можно и неправильно понять.

Но это же я.

Он верил, что я правильно пойму смысл, вложенный в эти слова.

Он специально выразился именно так ради меня.

Это доверие, которое всё ещё оставалось между нами, сейчас просто согревало душу.

Силы покинули меня, и я безвольно осела на пол.

Читосэ выключил светильник в форме полумесяца, сел рядом и прислонился спиной к стене. Поскольку он всё ещё обнимал меня сзади, я оказалась прижатой к его груди.

Кончик его носа коснулся моего затылка — стало немного щекотно. Его ноги, слегка согнутые в коленях, обхватывали меня по бокам. Тепло рук, укутывающих меня словно шарф, медленно проникало в самое сердце.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук...

Сердцебиение постепенно успокаивалось.

В гостиной, освещенной лишь лунным светом, из динамика «Tivoli» тихо лилась песня Норы Джонс «Shoot The Moon».

— Ох-х... — я слабо вздохнула. — Смогу ли я завтра смотреть в глаза тебе... и всем остальным?

Читосэ усмехнулся, и его дыхание пощекотало мои волосы.

— Ночь ведь закрыта, верно?

Мне стало немного неловко за те пафосные слова, сказанные в порыве безумия, и я робко кивнула.

— ...Угу.

— Значит, — продолжил Читосэ с ноткой самоиронии, — это наш маленький секрет.

— Точно, — я тоже усмехнулась над собой. — И распутная женщина...

— И жалкий мужчина.

«Вот за это я его и люблю», — подумала я, чувствуя, как напряжение окончательно отпускает сердце.

Он снова сделал это — незаметно превратил мою проблему в нашу.

Читосэ чуть крепче сжал объятия.

— Слушай, можно спросить?

Мне даже не нужно было уточнять, о чём.

Пряча лицо в его руке, как в шарфе, я прошептала:

— У женщин тоже бывают ночи, когда хочется, чтобы их взяли.

— Так же, как у мужчин бывают ночи, когда они хотят, чтобы их просто обняли?

«Значит, мы всё ещё родственные души?»

Его мгновенный ответ успокоил меня, и я довольно прищурилась.

И мы снова стали Читосэ Саку и Нанасэ Юдзуки, тихонько хихикая в темноте.

Наши плечи подрагивали от смеха, и наши запахи смешивались, растворяясь в ночи. Сердца бились в унисон, медленно и размеренно, словно соседние стрелки часов.

— Эй, — слова вырвались почти сами собой. — Можно мне тоже задать коварный вопрос?

— Только помягче.

Я тихонько погладила руку Читосэ и спросила:

— Почему ты не остановил меня раньше?

Сквозь спину я почувствовала, как он вздрогнул.

— ...Это и правда жестокий вопрос.

— Хи-хи, — я озорно рассмеялась. — Всё равно ответ останется в этой ночи.

Услышав это, он обреченно вздохнул.

— Нанасэ, тебе очень идёт этот наряд.

— Только сейчас заметил?

— Я всё время отводил глаза.

— А я ведь купила его, думая о тебе.

— Вот поэтому...

Читосэ чуть ослабил объятия и, словно ища ласки, прижался щекой к моему затылку.

— Я тоже мужчина. Тем более, когда передо мной Нанасэ.

Его высокий нос коснулся моей кожи, и я невпопад подумала: «Как хорошо, что я убрала там всё лишнее».

— Солгал бы, если бы сказал, что остался равнодушен, — он говорил ровно, будто убеждая самого себя. — Сохранять спокойствие в такой ситуации невозможно.

На мгновение он запнулся и хмыкнул носом.

— ...Был момент, когда я почти потерял голову.

«Вот как», — подумала я, чувствуя, как на душе становится легче.

— Думал, может, просто утонуть в этой ночи... — произнёс Читосэ с ноткой стыда. — Как ты и говорила, Нанасэ... Может, мы и правда могли бы провести такую черту.

Границу между днём и ночью, между сердцем и телом.

— Я думал, так станет легче.

— Но... — он медленно выдохнул, и я почувствовала спиной, как тяжело вздымается его грудь. — Это принесло бы только боль. И мне, и тебе.

И добавил тихо, словно испуганно:

— Уверен, чем больше мы сплетались бы телами, тем меньше оставалось бы от любви.

Шурх.

В тишине раздался звук трущейся ткани.

— К тому же мне показалось, что на самом деле ты сама этого не хотела.

— А?..

Это вырвалось у меня само собой, но он продолжил как ни в чем не бывало:

— Поэтому ты ведь до последнего оставляла мне путь к отступлению, так? Пусть даже это было обратной стороной твоего страха перед ответом.

— !..

— И главное... — голос Читосэ зазвучал пронзительно искренне. — Я чувствовал, что если приму эту ночь, то моя любимая Нанасэ Юдзуки может уже не вернуться, навсегда оставшись «Наной».

Словно пытаясь удержать меня, привязать к себе...

— Хотя с того самого дня в моём сердце живёт именно Нанасэ Юдзуки.

...он обнял меня так крепко, будто хотел втянуть в себя.

— Чито... сэ?..

Я попыталась обернуться, но он мягко прижался щекой к моей щеке, останавливая меня.

Словно говоря: «Пожалуйста, не смотри на меня сейчас».

Я знала, что в сердце Читосэ есть Юко.

И Уччи, и Хару, и Нисино-сэмпай, и, конечно, я...

«Верила с надеждой.

Осознавала с мольбой.

Знала с желанием».

Но услышать это вот так...

Ты сказал «любимая».

Ты сказал «в моём сердце».

Кап.

Слёзы, гораздо более тёплые, чем раньше, покатились из глаз.

Там, где наши щеки соприкасались, образовалась маленькая лужица, влага из которой стекала между нами.

Сколько бы я ни храбрилась, на самом деле мне всё время было страшно.

Я боялась, что мне — той, у кого нет с тобой особой связи, кому нечем отплатить, кого ты просто спас в одностороннем порядке, — нет места в твоём сердце.

Вот почему...

Слова, слетевшие с твоих губ, обрадовали меня больше любого поцелуя.

«Я правда была там.

Моё место правда существовало.

Ты правда донёс это до меня.

Я хочу дать этому имя — вместе с тобой».

— Эй, Нанасэ?

— ...Д-да.

От неожиданности голос дрогнул.

Читосэ разжал объятия и тут же обхватил ладонями мои щеки, слегка сдавив их.

— Ты же классная девушка. Ты ведь Нанасэ Юдзуки, верно?

— !..

«Это слова, которые я когда-то подобрал, чтобы подтолкнуть тебя в минуту сомнений.

— Даже если в последнее время Нанасэ вела себя как Юко, или Асу-нэ, или Юа...»

Ах, ну конечно. Ты видел меня насквозь.

Читосэ продолжал, осторожно вытирая обеими руками мои слёзы, которые всё никак не унимались:

— Нанасэ — не Юко, не Асу-нэ и не Юа. И, разумеется, не Хару, и не Нана.

Сколько ни старайся, зеркало остаётся зеркалом.

— Поэтому прошу тебя, не пытайся стать кем-то другим.

«Но...» — я невольно закусила губу.

Шмыгнула носом, издав жалкий, хлюпающий звук.

И, продолжая всхлипывать, проговорила:

— Я знаю, я знаю это! Но...

Я крепко вцепилась в его руку.

— Оставаясь Нанасэ Юдзуки, я никогда не достучусь до тебя! Пока я пытаюсь быть «красивой», я не могу бросить всё к твоим ногам ради тебя. Правильность Нанасэ Юдзуки — это не моя правда. Я точно пожалею об этом. Надо было наплевать на чужое мнение, не бояться ранить других! Не колебаться, обходя соперниц! Надо было не оставлять путей к отступлению и просто взять тебя!

Стоило произнести это вслух, как внутри снова вскипела горечь: что меня сломило, о чём я думала, на что решилась, придя сюда сегодня.

Я ведь поклялась оставить позади дружбу, сочувствие, теплоту, жалость — и саму Нанасэ Юдзуки.

Если я отступлю сейчас, после того как сделала этот шаг, разве всё не повторится снова?

Разве я не окажусь бессильной перед капризами судьбы?

— Нанасэ...

— Эй, Читосэ?

Мои слёзы капали на его руку, оставляя мокрые следы, а голос осип.

— Если ты говоришь, что нынешняя я ошибаюсь... Если Читосэ Саку всё равно готов обнять Нанасэ Юдзуки... Если ты хочешь, чтобы я не менялась...

Я сглотнула ком в горле и продолжила:

— Дай мне ориентир, хорошо?

— Прости, — едва слышно прошептал он. — Я не знаю, права нынешняя Нанасэ или нет. Наверное, для кого-то и это — красота. Поэтому я могу лишь передать тебе то, что у меня на сердце.

Икнув от слёз, я повторила его слова:

— Твоё... сердце?

— Лишь одно я знаю точно.

Читосэ снова ласково обнял меня.

— Я влюбился в ту Нанасэ Юдзуки, которая стремится оставаться Нанасэ Юдзуки.

Он прижал меня к себе крепко-крепко, чтобы мы не потеряли друг друга в этом море ночи.

Слёзы падали беззвучно и непрерывно, укрывая всё вокруг, словно чистый белый снег.

Ах, это... это сердце...

Для меня это самый верный ориентир, сияющий лунным светом.

Если ты нуждаешься во мне такой...

Это и есть смысл существования Нанасэ Юдзуки.

— Поэтому... — произнёс Читосэ голосом, в котором дрожали слёзы. — Измениться должен я.

Я накрыла его руку своей, и он сжал её в ответ, словно ища спасения.

— Прости, что довел тебя до такого. Прости, что загнал в угол твой красивый образ жизни. Я всё понимаю... это моя вина.

В одном его тяжелом, болезненном вздохе было столько искренности.

— И всё же... дать имя этому чувству я хочу в самом конце.

По моей шее скатилась одинокая капля — его слеза.

— Бережно перебрать всё время, что мы провели вместе; снова и снова сверяться со своим сердцем; представлять наше общее будущее; запирать на замок все варианты «если», где мы не вместе; доставать их снова, сомневаясь, не ошибся ли я; думать об этом каждую ночь и начинать заново каждое утро... И только измучившись этими сомнениями, я хочу осторожно поднять этот ответ обеими руками, словно давая клятву вечности.

В его голосе звучала непоколебимая искренность.

— Чтобы, дав имя этому чувству однажды, мне больше никогда не пришлось его переписывать.

Словно провожая взглядом опадающие лепестки, Читосэ произнёс:

— Я дам ответ до того, как снова зацветет сакура.

Это прозвучало как репетиция прощания.

— Подожди ещё немного, прошу.

И тогда, словно обводя пальцем имя, данное этому чувству, я ответила:

— Хорошо.

Словно с этого момента начиналась моя последняя любовь.

«Я любила тебя, такого прекрасного.

Я хотела быть под стать тебе — такой же прекрасной, чтобы достойно стоять рядом.

Я гордилась тем, что могла быть твоим зеркальным отражением.

Мысль о том, что ты сочтешь меня грязной... о том, что именно такой я останусь в твоей памяти напоследок...

— Нет, не хочу...

— Ты не грязная.

Тёплые пальцы Читосэ мягко коснулись моей щеки.

— А?..

Я боязливо подняла голову, пытаясь отыскать истинный смысл его слов.

— Не грязная, — повторил он снова, глядя на меня с бесконечной нежностью и едва заметной, смущённой улыбкой. — Поэтому, прошу, не говори таких грустных вещей.

Читосэ большим пальцем аккуратно стёр мои слёзы, словно очерчивая линию судьбы.

Затем вдруг коснулся моей нижней губы.

— М-м...

Он легко провёл пальцем по внутренней стороне.

Я поспешно открыла рот, стыдясь звука, который так некстати и неосознанно вырвался из меня.

— П-прости...

Чмок.

Читосэ без колебаний сунул влажный большой палец себе в рот.

— !!!..

Я невольно ахнула и схватила его за руку.

Ладно ещё слёзы, но на пальце ведь осталась и моя слюна.

Хоть он только что вытер мне слёзы, в уголках глаз снова предательски защипало от тоски.

— Перестань, Читосэ!

Я отчаянно тянула его руку на себя, но она не двигалась ни на миллиметр, словно воплощая непоколебимую волю Читосэ.

— Пожалуйста, это же грязно...

Чмок, чмок.

Он же с невозмутимым видом, словно лакомился мороженым, с громким чпоканьем вынул палец изо рта.

— Ду-урочка.

И рассмеялся — тихо, чтобы скрыть смущение.

— Я же сказал, не грязная.

Глаза Читосэ чуть сузились, а голос зазвучал мягче:

— Я ни разу в жизни не думал, что Нанасэ грязная.

Другим большим пальцем, который он не брал в рот, он снова вытер мои слёзы.

— Ни телом... ни сердцем.

Он произнёс это так, словно видел меня насквозь.

— А, ах...

«Опять, — подумала я. — Ты снова игнорируешь свои чувства, пытаясь быть героем Читосэ Саку.

Ты пытаешься взвалить на себя мою слабость и сделать вид, что ничего не произошло».

Тогда я до скрежета зубовного злилась на себя за то, что меня только и делают, что защищают.

И что в итоге? Теперь я сама ранила тебя.

Точно так же, как тот мужчина, которого я никогда не признавала.

Поэтому сейчас твоя доброта причиняла мне невыносимую боль. Мне хотелось исчезнуть, раствориться в этой ночи.

— Прости меня.

Склонив голову в искреннем поклоне, я буквально скатилась с дивана.

Бац.

Сильно ударившись коленом, я почувствовала, как онемение прострелило и икру, и бедро.

Опомнившись, я поняла, что юбка с глубоким разрезом непристойно распахнулась.

Бретелька сползла на плечо, сиротливо обнажая грудь, которой ты так и не коснулся до конца.

Стыд накатил с новой силой: я предстала перед любимым мужчиной в таком жалком, беспорядочном виде.

Я поправила юбку, вернула бретельку на место и встала, но от осознания собственной ничтожности и безысходности слёзы снова брызнули из глаз.

«Я... я такая идиотка».

И тут, всхлипнув, заплакала ещё одна моя потаённая правда.

«Ах, вот оно что», — я закусила губу.

«На самом деле, я хоть немного, но надеялась».

Прикрываясь тем, что хочу коснуться твоего сердца; делая вид, что использование женских чар — лишь средство; оправдываясь тем, что сейчас я «Нана»; убеждая себя, что даже если ничего не выйдет, главное — заставить тебя осознать меня как девушку...

Где-то в глубине души я самонадеянно верила, что, возможно, ты меня примешь.

Поэтому я купила новое бельё твоего любимого синего цвета. Привела в порядок ногти на руках и ногах. Тщательно удалила все волоски, даже на шее. Вымыла каждый сантиметр своего тела. Долго чистила зубы. Нанесла духи с талии на запястья и шею. Накрасила губы помадой дороже обычной. Я даже подготовилась к тому, чтобы остаться на ночь, и мечтала, как проснусь раньше тебя, сварю кофе и пожарю яичницу с хрустящим беконом.

«Всё должно было быть не так», — хотелось разодрать себе грудь от досады.

Даже если я пришла с таким намерением, было множество способов соблазнить тебя изящнее.

Я могла бы следить за твоей реакцией и вовремя остановиться на грани рискованной игры.

Даже в откровенной провокации должен быть вкус.

А я? Стоило переступить черту, как я, подгоняемая страстью, набросилась на тебя, словно животное в течку, возбудилась и...

В прямом смысле слова получала удовольствие в одиночку.

Наверное, ты счёл меня распутной?

Или подумал, что я женщина, не способная обуздать даже собственную похоть?

Слушая мой сладкий, срывающийся голос, сохранял ли ты всё это время каменное лицо?

Смотрел ли ты на меня холодным, трезвым взглядом?

«Я... такая идиотка».

Я зажмурилась и до боли сжала кулаки, снова прокручивая всё в голове.

Даже если у меня и теплилась смутная, мечтательная надежда, холодный рассудок понимал: шансов на то, что мы станем единым целым этой ночью, почти нет.

Сколько бы я ни пускала в ход свои женские чары, этот сложный мужчина, который даже своим чувствам не дал имени, не поддался бы так просто атмосфере момента.

Я должна была быть готова к тому, что рано или поздно — уговорами или выговором — ты меня отвергнешь.

Но я не думала, что отказ любимого мужчины причинит такую муку.

Словно мне сказали, что во мне нет ни капли очарования.

Словно мне объяснили, что на меня невозможно смотреть так.

Словно передо мной извинились за то, что я не вызываю реакции.

Вся моя женская гордость, которую я взращивала годами, с грохотом рушилась у меня под ногами.

И мне было противно от того, что даже сейчас, совершив ошибку, я больше беспокоюсь о своей уязвлённой гордости, чем о сердце Читосэ.

Нанасэ Юдзуки умерла этой ночью.

Здесь мой спектакль окончен.

— !!!..

Не в силах выносить эту давящую, пустую тишину, я бросилась к входной двери, словно убегая от самой себя.

— Нанасэ!

Меня с силой дернули за руку.

— Не уходи пока.

Он крепко обнял меня сзади обеими руками.

На какое-то мгновение я испытала облегчение от того, что он побежал за мной. Но тут же это чувство заставило меня почувствовать себя дешёвкой — женщиной, которая устраивает сцену расставания без реального намерения уходить, прекрасно зная, что её обязательно остановят.

— Отпусти! — закричала я, отчаянно вырываясь.

— Успокойся, Нанасэ, — мягко произнёс Читосэ мне на ухо.

— Нет! — я резко мотнула головой, отвергая его слова. — Почему? Я ведь поступила с тобой так ужасно...

Я знала, что не имею никакого права повышать голос. Прекрасно понимала, что должна принять эту доброту и бесконечно молить о прощении. Но обнаженные чувства было уже не остановить.

— Раз ты не хочешь меня, не смей касаться меня со своей половинчатой добротой!

Я выплюнула слова, которые ни в коем случае нельзя было произносить, и руки, обнимавшие меня, вздрогнули и напряглись.

— Прости, но... — Читосэ снова сжал меня крепче. — Я не могу спать с «Наной», но обнять Нанасэ Юдзуки я могу.

Он сказал это голосом, в котором звучало полное, безоговорочное прощение.

— Читосэ...

Только тогда ко мне вернулось чувство вины.

Наверное, сейчас я выгляжу как истеричка, с которой одни проблемы, но...

— Прости... прости меня, — я накрыла дрожащими ладонями его руки и прижалась к ним лбом в знак раскаяния. — Прости, что запятнала тебя таким низким поступком.

Я услышала, как Читосэ тихо усмехнулся:

— Ты меня не запятнала. Мне доказать это ещё раз?

Увидев, как он подносит палец к губам, я в панике затрясла головой и крепче прижалась к его руке.

— Но я... я стала такой же, как тот мужчина.

Читосэ мягко положил ладонь мне на голову.

— Не такая же.

Он ласково перебирал пальцами мои волосы.

— Нанасэ всё это время касалась только моего сердца.

Он произнёс это так, словно бережно возвращал на ночное небо луну, которую я пыталась спрятать.

В груди больно защемило.

— Правда? Не такая же? Разве я не причинила тебе ужасную боль?

— Какая же ты сегодня глупенькая, Нанасэ, — сказал он, положив подбородок мне на плечо. — Ни один мужчина не обидится, если к нему пристанет девушка, которая ему небезразлична.

— Читосэ...

Если принять эти слова за чистую монету, можно и неправильно понять.

Но это же я.

Он верил, что я правильно пойму смысл, вложенный в эти слова.

Он специально выразился именно так ради меня.

Это доверие, которое всё ещё оставалось между нами, сейчас просто согревало душу.

Силы покинули меня, и я безвольно осела на пол.

Читосэ выключил светильник в форме полумесяца, сел рядом и прислонился спиной к стене. Поскольку он всё ещё обнимал меня сзади, я оказалась прижатой к его груди.

Кончик его носа коснулся моего затылка — стало немного щекотно. Его ноги, слегка согнутые в коленях, обхватывали меня по бокам. Тепло рук, укутывающих меня словно шарф, медленно проникало в самое сердце.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук...

Сердцебиение постепенно успокаивалось.

В гостиной, освещенной лишь лунным светом, из динамика «Tivoli» тихо лилась песня Норы Джонс «Shoot The Moon».

— Ох-х... — я слабо вздохнула. — Смогу ли я завтра смотреть в глаза тебе... и всем остальным?

Читосэ усмехнулся, и его дыхание пощекотало мои волосы.

— Ночь ведь закрыта, верно?

Мне стало немного неловко за те пафосные слова, сказанные в порыве безумия, и я робко кивнула.

— ...Угу.

— Значит, — продолжил Читосэ с ноткой самоиронии, — это наш маленький секрет.

— Точно, — я тоже усмехнулась над собой. — И распутная женщина...

— И жалкий мужчина.

«Вот за это я его и люблю», — подумала я, чувствуя, как напряжение окончательно отпускает сердце.

Он снова сделал это — незаметно превратил мою проблему в нашу.

Читосэ чуть крепче сжал объятия.

— Слушай, можно спросить?

Мне даже не нужно было уточнять, о чём.

Пряча лицо в его руке, как в шарфе, я прошептала:

— У женщин тоже бывают ночи, когда хочется, чтобы их взяли.

— Так же, как у мужчин бывают ночи, когда они хотят, чтобы их просто обняли?

«Значит, мы всё ещё родственные души?»

Его мгновенный ответ успокоил меня, и я довольно прищурилась.

И мы снова стали Читосэ Саку и Нанасэ Юдзуки, тихонько хихикая в темноте.

Наши плечи подрагивали от смеха, и наши запахи смешивались, растворяясь в ночи. Сердца бились в унисон, медленно и размеренно, словно соседние стрелки часов.

— Эй, — слова вырвались почти сами собой. — Можно мне тоже задать коварный вопрос?

— Только помягче.

Я тихонько погладила руку Читосэ и спросила:

— Почему ты не остановил меня раньше?

Сквозь спину я почувствовала, как он вздрогнул.

— ...Это и правда жестокий вопрос.

— Хи-хи, — я озорно рассмеялась. — Всё равно ответ останется в этой ночи.

Услышав это, он обреченно вздохнул.

— Нанасэ, тебе очень идёт этот наряд.

— Только сейчас заметил?

— Я всё время отводил глаза.

— А я ведь купила его, думая о тебе.

— Вот поэтому...

Читосэ чуть ослабил объятия и, словно ища ласки, прижался щекой к моему затылку.

— Я тоже мужчина. Тем более, когда передо мной Нанасэ.

Его высокий нос коснулся моей кожи, и я невпопад подумала: «Как хорошо, что я убрала там всё лишнее».

— Солгал бы, если бы сказал, что остался равнодушен, — он говорил ровно, будто убеждая самого себя. — Сохранять спокойствие в такой ситуации невозможно.

На мгновение он запнулся и хмыкнул носом.

— ...Был момент, когда я почти потерял голову.

«Вот как», — подумала я, чувствуя, как на душе становится легче.

— Думал, может, просто утонуть в этой ночи... — произнёс Читосэ с ноткой стыда. — Как ты и говорила, Нанасэ... Может, мы и правда могли бы провести такую черту.

Границу между днём и ночью, между сердцем и телом.

— Я думал, так станет легче.

— Но... — он медленно выдохнул, и я почувствовала спиной, как тяжело вздымается его грудь. — Это принесло бы только боль. И мне, и тебе.

И добавил тихо, словно испуганно:

— Уверен, чем больше мы сплетались бы телами, тем меньше оставалось бы от любви.

Шурх.

В тишине раздался звук трущейся ткани.

— К тому же мне показалось, что на самом деле ты сама этого не хотела.

— А?..

Это вырвалось у меня само собой, но он продолжил как ни в чем не бывало:

— Поэтому ты ведь до последнего оставляла мне путь к отступлению, так? Пусть даже это было обратной стороной твоего страха перед ответом.

— !..

— И главное... — голос Читосэ зазвучал пронзительно искренне. — Я чувствовал, что если приму эту ночь, то моя любимая Нанасэ Юдзуки может уже не вернуться, навсегда оставшись «Наной».

Словно пытаясь удержать меня, привязать к себе...

— Хотя с того самого дня в моём сердце живёт именно Нанасэ Юдзуки.

...он обнял меня так крепко, будто хотел втянуть в себя.

— Чито... сэ?..

Я попыталась обернуться, но он мягко прижался щекой к моей щеке, останавливая меня.

Словно говоря: «Пожалуйста, не смотри на меня сейчас».

Я знала, что в сердце Читосэ есть Юко.

И Уччи, и Хару, и Нисино-сэмпай, и, конечно, я...

«Верила с надеждой.

Осознавала с мольбой.

Знала с желанием».

Но услышать это вот так...

Ты сказал «любимая».

Ты сказал «в моём сердце».

Кап.

Слёзы, гораздо более тёплые, чем раньше, покатились из глаз.

Там, где наши щеки соприкасались, образовалась маленькая лужица, влага из которой стекала между нами.

Сколько бы я ни храбрилась, на самом деле мне всё время было страшно.

Я боялась, что мне — той, у кого нет с тобой особой связи, кому нечем отплатить, кого ты просто спас в одностороннем порядке, — нет места в твоём сердце.

Вот почему...

Слова, слетевшие с твоих губ, обрадовали меня больше любого поцелуя.

«Я правда была там.

Моё место правда существовало.

Ты правда донёс это до меня.

Я хочу дать этому имя — вместе с тобой».

— Эй, Нанасэ?

— ...Д-да.

От неожиданности голос дрогнул.

Читосэ разжал объятия и тут же обхватил ладонями мои щеки, слегка сдавив их.

— Ты же классная девушка. Ты ведь Нанасэ Юдзуки, верно?

— !..

«Это слова, которые я когда-то подобрал, чтобы подтолкнуть тебя в минуту сомнений.

— Даже если в последнее время Нанасэ вела себя как Юко, или Асу-нэ, или Юа...»

Ах, ну конечно. Ты видел меня насквозь.

Читосэ продолжал, осторожно вытирая обеими руками мои слёзы, которые всё никак не унимались:

— Нанасэ — не Юко, не Асу-нэ и не Юа. И, разумеется, не Хару, и не Нана.

Сколько ни старайся, зеркало остаётся зеркалом.

— Поэтому прошу тебя, не пытайся стать кем-то другим.

«Но...» — я невольно закусила губу.

Шмыгнула носом, издав жалкий, хлюпающий звук.

И, продолжая всхлипывать, проговорила:

— Я знаю, я знаю это! Но...

Я крепко вцепилась в его руку.

— Оставаясь Нанасэ Юдзуки, я никогда не достучусь до тебя! Пока я пытаюсь быть «красивой», я не могу бросить всё к твоим ногам ради тебя. Правильность Нанасэ Юдзуки — это не моя правда. Я точно пожалею об этом. Надо было наплевать на чужое мнение, не бояться ранить других! Не колебаться, обходя соперниц! Надо было не оставлять путей к отступлению и просто взять тебя!

Стоило произнести это вслух, как внутри снова вскипела горечь: что меня сломило, о чём я думала, на что решилась, придя сюда сегодня.

Я ведь поклялась оставить позади дружбу, сочувствие, теплоту, жалость — и саму Нанасэ Юдзуки.

Если я отступлю сейчас, после того как сделала этот шаг, разве всё не повторится снова?

Разве я не окажусь бессильной перед капризами судьбы?

— Нанасэ...

— Эй, Читосэ?

Мои слёзы капали на его руку, оставляя мокрые следы, а голос осип.

— Если ты говоришь, что нынешняя я ошибаюсь... Если Читосэ Саку всё равно готов обнять Нанасэ Юдзуки... Если ты хочешь, чтобы я не менялась...

Я сглотнула ком в горле и продолжила:

— Дай мне ориентир, хорошо?

— Прости, — едва слышно прошептал он. — Я не знаю, права нынешняя Нанасэ или нет. Наверное, для кого-то и это — красота. Поэтому я могу лишь передать тебе то, что у меня на сердце.

Икнув от слёз, я повторила его слова:

— Твоё... сердце?

— Лишь одно я знаю точно.

Читосэ снова ласково обнял меня.

— Я влюбился в ту Нанасэ Юдзуки, которая стремится оставаться Нанасэ Юдзуки.

Он прижал меня к себе крепко-крепко, чтобы мы не потеряли друг друга в этом море ночи.

Слёзы падали беззвучно и непрерывно, укрывая всё вокруг, словно чистый белый снег.

Ах, это... это сердце...

Для меня это самый верный ориентир, сияющий лунным светом.

Если ты нуждаешься во мне такой...

Это и есть смысл существования Нанасэ Юдзуки.

— Поэтому... — произнёс Читосэ голосом, в котором дрожали слёзы. — Измениться должен я.

Я накрыла его руку своей, и он сжал её в ответ, словно ища спасения.

— Прости, что довел тебя до такого. Прости, что загнал в угол твой красивый образ жизни. Я всё понимаю... это моя вина.

В одном его тяжелом, болезненном вздохе было столько искренности.

— И всё же... дать имя этому чувству я хочу в самом конце.

По моей шее скатилась одинокая капля — его слеза.

— Бережно перебрать всё время, что мы провели вместе; снова и снова сверяться со своим сердцем; представлять наше общее будущее; запирать на замок все варианты «если», где мы не вместе; доставать их снова, сомневаясь, не ошибся ли я; думать об этом каждую ночь и начинать заново каждое утро... И только измучившись этими сомнениями, я хочу осторожно поднять этот ответ обеими руками, словно давая клятву вечности.

В его голосе звучала непоколебимая искренность.

— Чтобы, дав имя этому чувству однажды, мне больше никогда не пришлось его переписывать.

Словно провожая взглядом опадающие лепестки, Читосэ произнёс:

— Я дам ответ до того, как снова зацветет сакура.

Это прозвучало как репетиция прощания.

— Подожди ещё немного, прошу.

И тогда, словно обводя пальцем имя, данное этому чувству, я ответила:

— Хорошо.

Словно с этого момента начиналась моя последняя любовь.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

В телеграмме информация по выходу глав. Также если есть ошибки, пиши ( желательно под одной веткой комментов).

Телеграмм канал : t.me/NBF_TEAM

Поддержать монетой переводчика за перевод : pay.cloudtips.ru/p/79fc85b6