Довольно быстро «бесхозная» статуэтка оказалась у Люция в кармане. Заскрипел ламинат, открылось окно. Атрибут тени, пусть и неумело, но использовался парнем по назначению, когда того требовал живот.

«Воровать конечно плохо, но не у богатых». — Рассудил однажды Люций, и с того момента прошло уже семь лет, как он не возвращался к моральной стороне вопроса, поселившись в столице.

Отсюда, с карниза фасада под самой крышей, с высоты пятого этажа в медном районе на холме — открывался серый вид на столицу людей — город Каванад. Под тучным небом виднелись многочисленные столбы дыма, вырывающиеся из красных кирпичных труб пятиэтажных домов. Прямо под ногами у Люция проходил широкий канал, где изредка проплывали примитивные пароходы, лишь дополняя «ржавое» и «грязно-кирпичное» впечатление от города «дымным» и «шумным». Канал этот замыкался в кольцо, и расходился в стороны, переходя в другие кольцевые каналы пошире, пока последний из них не выйдет в океан.

Каванад был городом-колодцем, где каждый внутренний уровень окруженный круговым каналом, стоял ниже, чем прошлый, и так вплоть до самого центра с королевским дворцом. Как и все прочие города людей — он был ещё и «городом-островом», полностью изолированный от всего мира под собственным куполом. Влияние так называемой «английской» и «европейской» архитектуры на манер Лондона, в нём прослеживалось даже не явно, а очевидно. Город перестроили после падения старой столицы, тогда, когда люди собрали уже достаточно общих воспоминаний, и по сути, создали культ подражания выдуманному миру, что приходил к ним во снах.

Практически всё, от социального строя и политических правил, до моды и культуры — люди черпали из снов, опираясь на историю и мифологию «земли», стараясь избегать фольклора собственного мира, как огня. Отчасти это имело смысл, потому что общество из мира снов по крайней мере работало, в отличии от тех диких племен людей, что населяли безымянный мир в самом начале; соответственно и выжить среди всех смогли те, кто быстрее всего адаптировался, и правильно интерпретировал сны, принеся устои и быт из мира снов, в мир реальный.

Отойдя от окна, Люций сел на край карниза и свесил ноги, вглядываясь в стройные столбы дыма. Его одолела мимолетная печаль, совершенно ему не свойственная. Несмотря на тотальное одиночество, в котором парень пребывал уже как семь лет, перебравшись в город с глухого острова, — он всё же редко ощущал грусть по этому поводу. Люций не чувствовал утраты и разочарования, потому что у него ничего и не было. Изредка только его щипала далёкая зависть к богатым и знатным сверстникам, которую он тут же гнал из головы, оправдываясь собственной интеллектуальной состоятельностью, как это делал любой бедняк.

Парень действительно неплохо разбирался в магии, в политике, в фехтовании, но также совершенно не мог понять себя, и боялся собственных мыслей как огня. Он не мог даже до конца разочароваться в том жизненном пути, который выбрал, потому что не знал — кем хочет быть, и так ли действительно плох этот путь, даже если он идет вразрез с его моралью, и с тем, чему его учили. По сути, он занимался минимальным выживанием, регулярно отправляясь на сделки с совестью, и параллельно хватаясь за все дела, какие считал интересными или полезными.

К счастью с городом ему повезло. Сознательно Люций всегда понимал, насколько прекрасен Каванад. Прекрасен особенно потому, что здесь обитало немало возможностей и немало аристократов, кто обладая деньгами, не обладал влиянием для охраны этих денег. Очень сложно просто так взять и нанять достойного мага для защиты своих сокровищ; иногда это даже дороже, чем просто позволить украсть небольшую часть какому нибудь воришке. Люций хорошо знал, какие семьи «экономят», а какие нет, и как много можно своровать у каждой прежде, чем тобой займутся всерьез. У него в «пещере» под каналом, собрался целый архив с записями о распорядках дня и повадках каждой из ста-восьмидесяти знатных семей Каванада.

День Люция редко проходил одинаково. Как уже должно быть понятно, он не занимался воровством из удовольствия, и не делал этого ради статуса или самих по себе богатств. Его разрывали противоречивые чувства, и он не мог воровать много, так же, как и не мог остановиться. Даже имея определенную репутацию среди совсем ещё юных разбойных сверстников — Люций однако, предпочитал не пользоваться ею, и всячески избегал любых контактов с «нижними слоями» социума Каванада; он не хотел закрепляться среди тех людей, которых никогда не уважал, и не хотел служить для них авторитетом. Куда больше по душе ему было заговаривать зубы аристократам, навязывать долгие философские беседы библиотекарям, играть на рояле, и по вечерам тренироваться с тяжелыми камнями вместо дорого меча.

Люций вообще был человеком довольно странным, если уж смотреть на него со стороны. Например, когда дело доходило до тренировок — целый день он носил специальные утяжелители на руках и ногах, а закончив с делами — как умалишенный отрабатывал базовые приемы «мирового искусства меча» — основной фехтовальной школы, развитой с помощью коллективных усилий многих и многих рас.

Такая стоическая жизнь ему, не сказать что нравилась. Вообще то… его тошнило. Воровство было единственной работой, что позволяла ему не только работать на выживание, но также заниматься собой. Всё остальное отнимало слишком много времени, что для нищего и слабого одиночки вроде него, могло означать только дорогу к вечному забвению; так он никогда бы не оправдал надежд своего отца, и в тоже время воровство точно так же расстроило бы старика, что всегда учил сына высокой морали.

К сожалению, в Каванаде совершенно не уважали труд низших классов, поскольку в городе ютилось бесконечное множество бедняков, прибывших с разрушенных дикими забытых островов, проклятых земель вблизи падшей столицы Анфаргор, или же теперь столь чуждых городов, захваченных соседями во время прошлой войны Триумвирата. Относились к этим мигрантам не лучше, чем к свиньями, из-за чего нередко можно было найти целые толпы нищих, сидящие у стен в подворотнях живыми или мертвыми.

Люцию было откровенно жаль их. Он чувствовал, что хотя бы в своей жизни должен что-то изменить, но также совершенно не был готов к тому, чтобы что-то менять. Его отец, в чём Люций был уверен — положил жизнь на его воспитание, и отдал всё, чтобы тот смог сбежать. У парня не было ни единого морального права лезть в те рискованные авантюры, что могут легко как изменить жизнь, так и разрушить её. Он был слишком аккуратен, слишком осторожен для вора. Лишь в эмоциональные моменты давал слабину, а в остальное время, казалось, был ко всему готов, подходя к каждому делу и к каждому вопросу предельно осмысленно и тщательно; это опасное убеждение грело ему душу, и помогало засыпать по ночам вдали от дома, где он оставил отца, в надежде, однажды оправдать его ставку.

*

Пройдя по фасадному карнизу около крыши, Люций добрался до железной лестницы, и вскоре уже шел по узкой грязной подворотне на встречу просвету, где виднелся широкий проспект.

На мощеном круглым камнем проспекте имени святого Петра, как всегда царило утреннее безумие — вдоль набережной по кругу носились кареты, дамы в пышных платьях обсуждали променады и предстоящий бал дебютанток, на котором должны были представить юную принцессу Розу — сверстницу Люция, и вторую наследницу престола после её старшего брата.

Выйдя на набережную, Лиций локтями уперся о резную каменную ограду, и посмотрел в мутную воду, где едва заметно плескалась маленькая рыбёшка. Отсюда, если смотреть вперед и вниз — хорошо виднелся большой водоем в самом центре города, к которому стекались все закольцованные каналы, и в центре которого на острове располагался королевский дворец, окруженный роскошным садом. От тамошней набережной к дворцу шло несколько мостов, и по ним нескончаемым потоком циркулировали люди. Люций нередко смотрел на дворец с неподдельным восхищением — уж слишком ему нравились все эти черные готические барельефы, арочные своды, статуи и затертые древностью фрески; своим видом дворец действительно напоминал скорее кафедральный собор, нежели место для празднеств короля, и виной тому было влияние Христианства, которое этот мир не обошло стороной.

«Зачем им выдуманный бог, когда есть настоящие, физические? Даже правила есть, уж они то точно всемогущие.» — скучающе подумал Люций. Читая книги по магическим искусствам, он нередко сталкивался с описаниями «богов атрибутов», и от одного только существования этих тварей, ему уже становилось не по себе; уж слишком запредельной была их физическая и магическая сила по меркам обычных людей, не владеющих в совершенстве своим атрибутом и не имеющих таланта к магии.

«Хотя, даже богов убивали. Наверное имеет смысл придумать такого бога, какого нельзя будет победить, потому что и доказать нельзя. Так вера будет нерушима», — рассудил Люций, и развернулся обратно к проспекту. Сегодня была суббота, и планы он ещё не придумал, намереваясь просто дойти до любимого кафе, и поиграть там на рояле.

Уже на подходе к большому барочному дому, зажатому меж таких же, внутри которого за стёклами виднелись столики и посетители — Люция кто-то освистнул. Он повернулся, и сквозь толпу увидел на другой стороне широкого проспекта рыжего парнишку лет восемнадцати, в кепке-восьмиклинке, клетчатых штанах и потертом пиджаке. Тот смотрел на Люция с угрозой, словно призрак, привидишвийся парню среди толпы.

«Потеряйся, тебя ещё не хватало». — подумал Люций, но в ответ только улыбнулся осунувшимся взглядом темных глаз, утяжеленных синяками и мешками; из-под черных колючих волос они едва подавали признаки жизни, создавая то самое двоякое впечатление о Люцие, ведь в диалоге он был скорее прямолинейным и дерзким.

Рыжий пригрозил парню кулаком, тот покачал головой, и скрылся за дверью кафе. Люций знал, что рыжего внутрь не пустят — тот уже испортил себе репутацию в доброй половине заведений, вечно нарываясь на драки, и пытаясь казаться умнее, чем есть на самом деле.

В нос ударил запах кофейных зёрен, табака и жареного мяса. Кивнув ленивому бармену за стойкой, Люций прошел к пустующему роялю, сгорая от нетерпения скорее начать играть.

Пристрастие к музыке он получил, как ни странно, от своего отражения из снов. Поначалу он скептически отнесся и к музыке, и к искусству в целом, поскольку больше любил практику и сильно уважал людей, способных доказать что-либо мечом. Только теперь, достигнув отметки в девятнадцать лет, Люций ощутил странную тягу к искусству. Порой ему казалось, что не сыграв вечером или ранним утром на рояле, он лишает себя самой жизни как таковой, полностью уходя в рутину, и проводя день за вещами важными, но совершенно лишенными души.

Парень осторожно сел, поднял фортепианный клап, и принялся не слишком умело играть знакомую мелодию, ноты которой он с огромным трудом нашел в городском архиве, не без помощи тамошних, помешанных на искусстве обитателей. Ноктюрн № 12 из 37го опуса Шопена — один из десяти, на данный момент найденных и собранных воедино ноктюрнов. В оригинальной достоверности самого произведения были сомнения, поскольку сбор нот по крупицам из чужой памяти разрозненных сновидцев — дело не слишком то надежное. Впрочем, может с помощью местных композиторов, а может и правда повезло, — но ноктюрн этот звучал закончено, и очень уж звучно для уха Люция. Он уже слышал все десять произведений, и по настоящему влюбился в них. Парень едва ли осознавал это сам, но ноктюрны походили на него характером — переменчивые, скачущие из минора в мажор и обратно, они таили в себе скрытую жизнь и неподдельный огонь.

— Отличная мелодия для летнего утра, — обратился некто к Люцию.

— Вам нравится? Я не лучший пианист. Скорее плохой, — скромно ответил парень, закрывая клап.

«Ну, хоть кому-то нравится моя игра».

В метре от него, за столиком у окна на красном диване, сидел мужчина лет сорока-пяти, в бежевом фраке, в очках, с пытливым взглядом и осторожно уложенной шевелюрой. Люций мог бы поспорить, что этот человек или работает в казначействе, или преподает в одном из университетов Каванада.

— Не будьте столь критичны к себе, молодой человек. Музыка в нашем мире только зарождается, так что всегда приятно услышать кого-то, кто проявляет к ней тягу в таком возрасте. — Мужчина покачал головой.

Люций тут же сел напротив, без приглашения, но и не без чувства такта. Он любил всякого рода «интеллектуальные разговоры» особенно потому, что случались они досадно редко.

— Вы сомнамбулический историк? — поинтересовался он.

— Верно, специализируюсь на истории Европы, и их культуре.

— Интересно, а что насчет истории Анфаргора?

— Ох, меня сейчас не так интересует этот… мир, — задумчиво ответил мужчина.

— И почему же? — Люций кивнул знакомому официанту, и тот быстро принес чайник с зеленым чаем. Остальные посетители игнорировали говорящих, погруженные в свои думы.

— Смотрю, эта тема вас волнует? Вопрос искусства. — Мужчина прищурился.

— Не то что бы. Я просто не понимаю… какой смысл в земной культуре есть теперь.

— Это хороший вопрос, другой мой. Почему люди безымянного мира отдают предпочтение чужой туманной культуре, пусть даже она и людская? — пространно рассуждал мужчина, наливая чай.

— Видения помогли нам выжить, но пора бы уже и своё создать, иначе нас так и будут вечно дразнить самозванцами, — ответил Люций не задумываясь.

— Верно, такая версия есть, и с выживанием, и с собственной культурой. Вот только беда… — мужчина поднял кружку, подвинул круглые очки на нос, задумался, всмотрелся в узор на чашке, и тихо добавил: — сложно создать что-то новое, когда живешь в «таком» месте.

— Не согласен, — спокойно парировал Люций, — многие из величайших произведений земли были созданы во время войн.

— Конечно, конечно! — воскликнул мужчина, водя чашкой перед носом, — но война… она конкретна и понятна. Даже мы многое знаем о её ужасах, и потому не столько боимся, сколько пытаемся принять. С дикими всё несколько иначе… вы вот знаете, как они выглядят?

— Нет… вернее, э, по разному… — Люций покачал головой. В городских архивах ничего не было на эту тему, он только слышал истории от отца.

— Странно, правда? — мужчина улыбнулся. — Это не совпадение. И этот город, уверяю вас, как и любой другой — томится в страхе перед дикими, потому что мы даже толком не знаем, как они выглядят.

— Разве кому-то из людей это выгодно? Держать народ в страхе, ради чего? Это ведь неминуемо приведет к упадку культуры, а в нашем случае она даже не появится.

— Ох, — мужчина вновь многозначительно улыбнулся, — а вы весьма любознательный юноша. Так сразу и не скажешь, что вор.

На несколько секунд повисла пауза, в нос ударил сильный запах клубники, Люций несколько раз глотнул чая, будто ничего не слышал, потом тихо спросил:

— Из какого вы дома? Можем решить всё мирно, — вопрос звучал обыденно. Парень ожидал такого развития событий.

— Нет нет, у меня вы ничего не крали. Вообще–то… я работаю во дворце. Даже с вашими навыками, украсть что-то из дворца будет сложновато.

— Ого. А тут вы значит оказались случайно? — Мрачно улыбнулся Люций.

— Почему же? До меня дошли слухи о юноше, который играет тут иногда на моем рояле. Я лично принёс этот, и еще несколько в разные кафе по городу. Эдакая ловушка на неокрепшие умы с надеждой, что кто-нибудь да и проявит интерес.

— Что ж, она работает. Значит, вы всё-таки не против нашей «собственной» культуры?

— Разумеется, — печально ответил мужчина, глядя в пустую чашку, — просто я хотел бы облегчить этот процесс, и создать надлежащую систему образования, где люди прежде, чем создавать свое — смогут без сомнения изучить основы, и не потеряться на этом тяжком пути. Я лично хорошо знаком и с муками творчества, и поиском собственного стиля, так что знаю — как это бывает тяжко.

— Разве у нас нет университетов? — Люций отвернулся к окну, где на уровне его глаз проходило несколько породистых пони, да толпа людей в красных фраках.

— Наши университеты годятся только, чтобы учить магов, да и то программа сильно устарела.

— Есть причины?

— Есть, но они куда шире, чем мы с вами можем представить, и тем более обсудить. Хотите знать больше?

— Ага. Как вас зовут?

— Альберт. Ваше имя я уже знаю, мистер Люций.

— Я где-то проговорился? — Парень нахмурился.

— Ваш отец, пусть и совершил государственную измену — никогда не был плохим человеком. По правде сказать, его до сих пор тихо уважают в стенах городов, — с улыбкой ответил Альберт.

— Он не… — слова застряли у Люция в горле.

— Я знаю, но такова повестка. Нам не стоит обсуждать это здесь, так что надеюсь, вы ясно поняли ситуацию.

— Вы можете устроить меня работать во дворец? — вдруг спросил Люций, подняв оживленный, горящий взгляд на мужчину. Он довольно быстро понял, что происходит.

— На какую роль? — щурясь спросил тот.

— Любую. Могу чистить картошку, могу пол подметать, мне много не надо.

— Вам так не нравится воровство?

— Да.

— Но у вас отлично получается, — одобрительно кивнул Альберт.

— И что? Даже если я буду самым честным вором — я все еще остаюсь вором.

— Из этого дела не выходят, друг мой. Ну или не так просто. Как на счет… обычной работы, и небольших поручений иногда?

— Хах, вот как? — Люций пораженно улыбнулся, всплеснул руками и облокотился на спинку кожаного дивана.

— В этом городе святых нет, мальчик мой. Разве что… на иконах, да и те отворачивают к стенам.

— По крайней у кого-то ещё есть стыд, — улыбнулся Люций, — и у меня тоже, но ладно, договорились.

— Отлично, тогда с завтрашнего дня вы работаете в библиотеке дворца, и… постарайтесь вести себя так хорошо, как сможете. Вас выгонят за любую ошибку, сразу. Это не будет легкой работой.

— Я сделаю всё что смогу, обещаю, — Люций серьезно кивнул, потом добавил: — ещё вопрос: это всё было запланировано? Я всегда думал, к чему меня готовит отец, обучая всем этим правилам и почему… — Люций поморщился, глядя в пол.

— Именно так, хотя последнюю часть плана мы продумать не успели. Сейчас я действую по своей инициативе. К счастью, вы оба принадлежите к безымянному роду, так что установить ваше родство будет очень трудно, и никто не будет этим заниматься. Да и лицом вы больше похожи на мать, мне повезло узнать вас дважды, хотя вы наверное не помните меня из детства.

— Я и правда не помню детства, совсем. Постойте, безымянный род… что это?

— Отец не рассказывал вам? Узнаете сами, когда придет время. Даже я знаю не так много. — Альберт пожал плечами, поднимаясь с места, и забирая шляпу.

— Уже уходите?

— Да, у меня ещё есть дела в медном районе. Шахтеры откопали какую-то дрянь, нужно сходить проверить. Завтра в девять у центральных врат, не опоздайте, — мужчина улыбнулся Люцию, и тот кивнул в ответ.

*

Осторожно перепрыгнув с края платформы у самой воды под мост, Люций подошел к железной решетчатой двери. Где-то за ней, прямо под городом в сети грязных тоннелей находилась и его «нора». Каванад — город построенный на высоком острове, и хотя сам по себе он велик — прямо под ним, в недрах скалы скрывается ещё один мир.

Влажные стены, темные закоулки, звук капель разносящийся эхом. Рисунок серого кирпича повторяется фрактально в свете магических камней, куда не пойди. На широких стенах подземных каналов танцуют тени местных, рептильных обитателей. Их смех доносится из-за каждого угла, и кажется, что вот уже за следующим поворотом Люция обязательно будет ждать некто, голодный до наживы. А кругом лишь сырость, запустение и нищета.

Об этом месте в Каванаде знает каждый, но не каждый решается сюда спустится, и по большому счету нормальным людям тут делать нечего. Разве что прогуляться по черному рынку, или посетить несколько подземных таверн. Люцию всегда было интересно, с чьей подачи подобное существует прямо под носом у Короля. По опыту из криминальной жизни он мог бы подумать, что это выгодно всем, кроме обычных людей.

Добравшись до «норы» без происшествий, Люций остановился в тупике одного из зеленых, мокрых и склизких тоннелей. Этот тоннель был из тех, в каких он принимал своих «вынужденных товарищей» — людей, которым приходился другом, хотя и сам не знал об этом. Всё же невозможно прогрессировать в криминальном мире, не имея связей, так что Люций волей-неволей стал заложником немалых таких отношений.

Но сейчас он был один, и с завтрашнего дня ситуация обещает улучшиться. Светом в тоннеле ему служил шарик на плече — одно из самых базовых заклинаний, какие знают даже люди не пробудившие атрибут. Парень медленно протиснулся в едва заметную в темноте щель, и пройдя боком метра три, вылез в небольшую комнату размером пять на пять квадратных метров. Здесь всё было заставлено книгами — книги служили стенами, полом, подпирали лежак, чайник, небольшой сундук, и даже висели на небольшой лампе под потолком.

Не снимая неприметной черной одежды, Люций бахнулся на лежак. Он порядком устал, поскольку «работал» в ночь, и уже месяц не снимал утяжелителей. Контролировать атрибут тени находясь под весом сотни килограмм — задача не из легких; первые месяцы Люций с трудом ходил, но потом привык, и иногда даже повышал вес. Благо, мана — «первая кровь души» — укреплялась вместе с его телом и ядром маны, влияя на всё — от физической силы, до регенерации.

Собственно, по той же причине в этом мире почти не существовало лечащей магии — мана сама по себе регенерировала и руки, и ноги, и порою даже травмы серьезнее, если на то хватало её запаса. В основном на это способны были маги из-за их тренированного ядра и больших объемов маны. Все остальные люди жили вдвое дольше людей с «земли», и так же просто могли умереть. Попытка вмешаться в этот естественный «мана-метаболизм» с помощью исцеляющей магии, вполне могла убить, а не вылечить; от того и магами становился не каждый — дело это опасное, ведь с окончанием запаса маны заканчивается и жизнь.

«Завтра во дворец… Даже не верится. Всё ли будет нормально? Этот Альберт точно знает моего отца, и на ложь это всё не похоже, но всё равно подозрительно. Ладно, в худшем случае я всегда смогу сбежать», — подумал Люций, и закрыв глаза, ещё долго продумывал различные планы, прикидывали варианты собственной модели поведения, пока наконец не погрузился в дремучий сон.