В столовой замирает неловкая тишина. Пока Леви, опираясь на трость, следит, как Габи и Фалько собирают на поднос чай и угощения, никто ни слова не произносит. Но Леви не выдерживает и спрашивает первым:

— Не хотите объясниться? Что это за путешественница такая, которую укачивает после трёхчасовой поездки на машине?

Подростки молча переглядываются. Красивая чашка из сервиза, подаренная хозяину дома Браунами, замирает в руке Габи:

— П-простите нас, дядя Леви. Мы не так много знаем о ней, лишь из писем господина Блауза…

— Хотите сказать, что вы привезли в мой дом совершенно постороннего человека с непонятными мотивами, и ничего о ней не знаете, кроме того, что она якобы неплохо рисует? И не называй меня «дядей»!

Фалько разевает рот, когда смотрит на Леви. Ух, он до сих пор привыкнуть не может, когда отставной капитан глядит на них вот этим самым страшным взглядом. И голос у него становится таким низким и суровым. И как Габи не трясёт от этого?

— Ещё раз простите нас, господин Аккерман! — парнишка усердно кивает головой. — Но она казалась такой милой, мы даже не думали расспрашивать её о личном…

— Да-да, если человек не рассказывает о себе, мы решили, что лучше оставить эту тему, — поддакивает Габи.

— Что ж, ясно. Ладно, я не злюсь, просто слегка разочарован, что вы настолько недальновидны…

На его слова дети отвечают дружным недовольным возгласом, но в этот момент в столовую, утирая влажное лицо полотенцем, входит художница. Она благодарит за возможность умыться и отдаёт Фалько полотенце. Леви смирно наблюдает, как она осторожно садится за стол, и замечает, что её до сих пор потрясывает.

— Я пойду, помогу Оньянкопону на веранде, отнесу подносы, — бросает парнишка и торопится наружу.

Габи с сочувствием поглаживает художницу по спине, о чём-то тихо шепча, затем уходит следом на веранду. Леви молча стоит на месте, не шевелится. Теперь он лучше может разглядеть её, эту странную особу, которую родня Саши и даже тихоня Микаса впустили в свой дом: у неё непривычно загорелая кожа, видимо, она всё-таки действительно путешествовала какое-то время; тускловатые тёмно-зелёные глаза, прямой нос и тонкие розовые губы; её волосы тёмно-каштанового цвета едва достают до плеч, они ровно подрезаны и аккуратно уложены; Леви отмечает, что она на редкость худая, но одета хорошо — длинная серая рубашка под лёгкой распахнутой курткой, узкие брюки и ботинки. Когда он впускал её в дом и провожал до ванной комнаты, успел приметить, что она выше него примерно на полголовы.

В целом у Леви складывается о ней нейтральное впечатление. Но всё бы ничего, только до чего же странно, что она показалась ему такой знакомой. И только сейчас он понимает, по какой причине. И впервые за долгое время, пока он тут «на пенсии» пылью покрывался, ему становится любопытно.

Вздыхая, он берёт чистую кружку, наполняет её водой из кувшина и неторопливо подходит к столу. Протягивает кружку, крепко удерживая её за верхнюю часть тремя уцелевшими пальцами, и произносит:

— Вот, держите. Надо больше пить после такого.

Наконец, он видит, как оживляется это до боли знакомое неподвижное лицо, и девушка с благодарностью забирает кружку.

— Мне так жаль, что я испортила те кусты возле дома, — бормочет она позже, допив. — Надо было попросить остановиться по дороге, но мне было неловко.

Леви смотрит на неё сверху вниз, его взгляд ничуть не меняется.

— В итоге всё равно неловко, — говорит он.

И она вдруг смеётся, вернее, хихикает в ладонь, затем поднимает к нему глаза, ещё улыбаясь, а Леви кажется, будто это наваждение накрывает его с головой. Ему любопытно до такой степени, что он больше терпеть не в силах.

— Так откуда вы? — спрашивает он.

— А?

— Откуда путь держите? Где родились?

Она задумывается, глаза бегают, будто она ищет в голове верный ответ, и Леви ясно понимает, что ей просто не хочется говорить.

— Мы случайно раньше не встречались? — он хмурит брови. — Такое ощущение, что я вас знаю. Но не могу вспомнить.

— Вряд ли мы встречались, — она беспечно пожимает плечами. — Последние годы вас куда только не забрасывало, верно? Так что сомневаюсь, что наши пути пересекались.

Она снова улыбается ему и говорит:

— Я бы точно запомнила!

Леви начинает понемногу чувствовать растущее раздражение. Она скрывает что-то и молчит, и это его беспокоит.

— Что ж, ясно.

Странно, но глядя на него она не перестаёт улыбаться. Габи говорила, что она немногословная и чаще всего хмурая, а сейчас ведёт себя иначе. Если бы эта балбеска Ханджи была тут, она сумела бы её разговорить. Чёрт. Леви устало вздыхает и ненадолго прикрывает глаза.

— Вам нехорошо? — спрашивает художница.

В маленькое окно столовой стучит Фалько, улыбается и машет рукой. Мол, всё готово.

— Нас ждут снаружи. Однако прежде, чем выйти, хочу попросить вас пройти со мной. — Леви опирается на трость и идёт по направлению к лестнице. — Я хочу кое-что вам показать.

— О, да, конечно, господин Аккерман!

Художница тут же вскакивает и идёт следом. Леви ничуть не смущается, когда ему приходится медленнее обычного подниматься на второй этаж. Он пропускает девушку вперёд, и она ждёт его наверху. Затем он ведёт её по полутёмному коридору в комнату, где устроен его кабинет. Там Леви открывает дверцу одного из комодов, достаёт потрёпанную годами папку и отцепляет крепление, чтобы её открыть.

— Подойдите.

Художница встаёт рядом, и он листает перед нею какие-то документы, затем останавливается на рисунке — набросанное чьей-то рукой изображение молодой женщины уже слегка выцвело, но её лицо и черты всё ещё отлично угадываются. Длинные тёмные волосы, спадающие на плечи, острые черты лица. Она очень напоминает их, семью Аккерманов. Пару минут художница с тупым удивлением разглядывает этот портрет, пока Леви наблюдает за её реакцией. Затем он встаёт так близко, что их локти почти соприкасаются, но его это ничуть не волнует.

— Мы же с ней похожи, — бормочет художница, слегка нахмурившись. — Нет, можно сказать, это словно я, только рисунок явно давний. Откуда он у вас?

Когда она отводит взгляд от рисунка и встречается с его глазами, Леви смотрит на неё так пугающе пристально, что любой нормальный человек, не знающий его, вмиг потерял бы самообладание. Но она не робеет, не боится даже, лишь удивляется.

— Вот, почему ваше лицо кажется таким знакомым. — Шрамы на лице Леви становятся заметнее, его правый глаз кажется совсем прозрачным. — Перед тем, как окончательно покинуть место, где я родился, я забрал эти документы из одного борделя в Подземном городе, на Парадизе. Им уже много лет. Уж не знаю, совпадение это или какая-то шутка, но я хочу знать… Почему у вас с моей матерью одно лицо?

Минут через десять пятеро чужих когда-то друг для друга людей сидят за одним круглым столом, скрытым под навесом веранды дома на холме. Погода стоит отличная, и почти нет ветра. На столе, укрытом очаровательной белой скатертью, чай и закуски. Правда вот молчание царит немного неловкое, пока Леви, преспокойно попивая из своей кружки, глядит мрачным взглядом на художницу. Ей не хочется ни поднимать головы, ни говорить о себе, и всё же одного этого взгляда отставного капитана хватает, чтобы заставить человека говорить.

— Я не решалась признаться в том, что тоже родилась на Парадизе, потому что он уже давно перестал быть для меня родным домом, — начинает художница, пока остальные смотрят на неё. — К тому же, я всё ещё не знала, можно ли вам доверять. Да, не весь мир ещё терпелив к эльдийцам с острова. И в свой адрес я часто слышала нелестные слова. В этом мире тяжело доверять незнакомцам.

Она поднимает глаза к Леви.

— Вы-то меня понимаете.

Он молчит, ставит кружку перед собой и, скрещивая руки на груди, откидывается на спинку стула.

— Я родилась на Парадизе, как и господин Аккерман, в Подземном городе.

Никто не замечает, но Леви на мгновение меняется в лице. Он упрямо сжимает губы и ждёт.

— Мне повезло больше остальных, — продолжает художница. — Когда отца зарезали в вонючем переулке, на одном из нижних уровней, из-за какой-то мелочи, моя мама поклялась, что непременно вытащит меня и младшую сестру наверх. Но она не успела. Болезнь забрала её в тот год, как и десятки других, кто не мог позволить себе лечение. А потом и сестра… Я просто оказалась той, кому повезло. Однажды пожилой господин спустился из столицы, подкупив охрану на пропускном пункте, и попросил привести ему оставшихся после эпидемии сирот. Среди семерых детей была и я. Я оказалась самой дохлой, но он всё равно забрал меня наверх. Тот пожилой господин по фамилии Форстер был уважаемым в столице человеком, и взял под опеку группу сирот из Подземного города, чтобы заработать себе добрую репутацию, а также агитировать в пользу привлечения внимания общественности к низшим слоям.

— Секундочку, ты сказала, господин Форстер? — прерывает её вопросом Леви. Художница кивает. — Не тот ли Форстер, у которого был внук по имени Флок?

Габи и Фалько таращатся то на Леви, то на художницу. Многое теперь начинает сходиться воедино. Девушка смотрит на свои сложенные на столе руки.

— Я знала Флока, росла с ним рядом, в их большом доме, — она печально улыбается. — Он ведь был хорошим парнем, правда. Трусоватым иногда, иногда задирал младших… Мы часто играли вместе. Я была титаном, а он — маленьким солдатом… Знаете, многие считали его деда эгоистичным снобом, но на самом деле он заботился о нас, о сиротах, поднявшихся из грязи. Он находил время для каждого, и мы… его любили. Мне было пятнадцать, когда Колоссальный титан появился у стены Мария. До этого я четыре года жила, будто в сказке. Но даже с падением стены господин Форстер позаботился о нас, не бросил. И когда его единственный родной внук записался в разведкорпус, его хватил удар. Флок не послушался деда… и ушёл.

— Я слышал, что старик Форстер умер в столице, а своё состояние оставил на усмотрение совета по делам общественности и Хистории, — Леви постукивает пальцем по столу и вздыхает. — Ну надо же. Жаль, в моё время не было таких щедрых богачей, дающих приют шпане из Подземного города.

— Так вы жили в столице вместе с Флоком? — спрашивает Фалько у художницы.

— Несколько лет, да. Но мы, сироты, не бездельничали. Помогали по дому, на кухне, в саду…

— Тц... Грязной работой занимались? — замечает Леви. — А это точно был бескорыстный порыв?

— Главное, что к нам хорошо относились, — настаивает девушка. — Мы не стали бродягами или умерли под землей, в нищите. Но настало время, когда стены дрогнули, а потом вся эта история с королевской семьёй и Эреном… Господин Форстер покинул этот мир, и мы разбрелись, кто куда. Я осталась совсем одна. Я неплохо рисовала, хотела поработать в газете, но, когда стало известно, что Марли придут и уничтожат Парадиз, не смогла усидеть на месте…

— Всё это, конечно, интересно, но ответь уже на мой вопрос, — Леви выпрямляется и чуть наклоняется над столом. — Какого чёрта ты похожа на Кушель Аккерман?

Девушка ловит его пристальный взгляд, не отводит глаза. Её лицо становится почему-то печальным, а голос звучит глухо:

— Господин Аккерман, я понятия не имею, почему похожа на вашу маму. Я знала всю свою родню, и никто из них прежде не видел солнечного света. Они были… хорошими людьми с тяжёлой судьбой. Я любила их, вот почему оставила фамилию отца.

— Тогда зачем?

— А?

Леви опирается на локоть правой руки и повторяет:

— Зачем ты всё это делала? Нашла Микасу, семью Блауз, вышла через них на моих ребят? С какой целью?

— А вы думаете, на Парадизе никто ничего не знает? Дальние родственники Флока связались со мной пару лет назад, пока я ещё была в пределах досягаемости. Когда Эрен уничтожил титанов и расправился с населением Марли, мы всё узнали о Флоке и… я решила… я решила, что не оставлю его историю недосказанной. Я решила, что его неверные решения не растаят в воздухе, будто дым. Клянусь, иной цели у меня и не было! Семья Блауз помогла мне пережить эту тяжесть… когда близкий некогда человек, ставший монстром, не исчезает с лица земли бесследно… он оставляет за собой след, по которому приходится идти и нам.

Окружающие смотрят на неё, и каждый думает о своём. Леви просто молчит. Он снова берётся за кружку и пьёт чай, анализируя заодно слова художницы.

— История Микасы и остальных меня очень тронула. Я захотела разобраться… и я это сделала. — Девушка вдруг смотрит на Габи и улыбается. — Прости, что не рассказала сразу. Я подумала, вы возненавидите меня, да и так было легче. Я приехала сюда, чтобы встретиться со своими земляками и подарить им хоть капельку радости. Ведь они, и вы, конечно, спасли меня. Я стала свободна, в том числе и от последствий действий Флока, благодаря вам всем. Спасибо. Господин Аккерман, мне было примерно четырнадцать, когда вы покинули Подземный город, чтобы вступить в разведкорпус. На тот момент Форстер уже забрал меня наверх, но прежде я видела вас и ваших друзей издалека. Вы парили под куполом пещеры на УПМ, а я стояла внизу, разинув рот — мелкая оборванка — в страхе и восхищении. Мне казалось, что если существуют такие смелые люди, как вы, то и я должна быть смелой. Благодаря вам я доверилась господину Форстеру и ушла за ним.

Она вдруг вскакивает, отодвигая стул, подходит к Леви и кланяется перед ним, что есть сил, низко и долго. За столом все немеют, даже Леви чувствует себя неловко. Он чешет подбородок, пытаясь хоть как-то это скрыть.

— Ну хватит уже, что ли. Иначе лбом пробьёшь тут пол.

— Ой, дядя Леви, вы смутились? — шепчет Габи, прижимая ладонь к губам.

— Ещё раз меня так назовёшь, и я за себя не отвечаю… Эй, художница, сядь уже на место.

— Мы чуть не забыли! Подарки! — Фалько вскакивает и тянет за собой Габи. — Они остались в гостиной. Мы сходим, принесём!

Пока дети бегают в дом, художница усаживается на место. Леви пристально следит за ней: девушка теребит в пальцах край рукава и отводит взгляд. У неё покраснели щёки, и улыбка стала теплее. Она даже кажется куда красивее, чем та женщина на рисунке из документов, портрет его матери, сделанный кем-то из жителей Подземного города.

Леви уже совсем не помнит свою мать, лишь тот день, когда в их жалкую комнату в борделе пришёл Кенни и забрал его. Она была мертва, Кушель, и в последний раз, когда Леви бросил свой взгляд на неё, она была хладным уродливым трупом. Кенни твердил ему всё забыть, и Леви послушался. Но сегодня, когда появилась эта странная художница, считай, его товарищ по несчастью, ему захотелось вспомнить, хотя бы ненадолго, свою настоящую мать…

— А знаете, ведь человеческая физиология до сих пор не изучена досконально, — произносит Оньянкопон с улыбкой. — Теперь, когда проклятье Имир исчезло, у нас будет больше возможностей разобраться в собственной природе. Я как-то слышал, что время от времени похожая структура костей может повторяться, при том без кровных связей.

— Вы так думаете? — спрашивает девушка, и её глаза загораются любопытством.

— Я верю во врачебную практику. Ничто уже не уникально в этом мире. Возможно, где-то далеко отсюда есть такой же хмурый парень, как он, с точно таким же лицом, — и Оньянкопон, улыбаясь, указывает на Леви, сидящего напротив.

— Вот как. Занятно.

Он и художница вдруг смотрят друг на друга, затем также синхронно отводят глаза. Прибегают Фалько и Габи. Они тащат что-то в чехлах, под которыми Леви угадывает очертания холста. С торжественным возгласом Габи срывает ткань и держит перед собой картину с пейзажем. Все принимаются разглядывать её с особой тщательностью, и только Леви не сразу решает приблизится. Он узнаёт на красочном пейзаже родные места на Парадизе. На другой картине, что поменьше — здание кадетского училища на фоне заката.

Пока ребята и Оньянкопон разглядывают творения художницы, девушка подходит к Леви, стоящему чуть поодаль. Он опирается на трость и оборачивается.

— Надеюсь, вам понравилось, — улыбается она, сцепив за спиной руки. — Хотя, честно говоря, по вашему лицу я не могу понять.

— Мне… понравилось. Спасибо. У тебя… э-э-э… талант.

Она хихикает, довольная собой или же его словами, а Леви не знает, что и думать теперь. Затем она вдруг слегка пригибается и шепчет возле его лица:

— Это ещё не всё. Идёмте, я оставила её в сумке, в гостиной.

Леви в удивлении приподнимает бровь, но всё же без лишних слов ковыляет за девушкой в дом. В это мгновение Габи, глядящая на них, толкает Фалько в бок локтем:

— Посмотри! Говорила же я тебе! И как удачно сложилось, что они из одного города. Им будет, о чём поболтать.

— А тебе не кажется, что это уже слишком? Господин Леви не разрешал тебе лезть в его личную жизнь…

— Какая личная жизнь в этой дикой местности? Страшно подумать, как ему здесь одиноко!..

Тем временем, в просторной светлой гостиной, где пахнет фруктами и свежестью, художница достаёт из своей походной сумки третью картину. Она меньше, чем остальные, и завёрнута в тонкую ткань… с эмблемой «крыльев свободы». Леви просто делает вид, что это его ничуть не трогает. Наблюдая за тем, как девушка разворачивает очередной подарок, он чувствует лишь, как поскрипывают доски в полу у него под ногами.

— Честно, я волновалась, когда писала её. Пришлось множество архивов перерыть и поговорить с кучей военных, но они мне очень помогли. — Девушка разворачивает перед Леви картину и встаёт так, чтобы он мог её рассмотреть. — Как говорится, чтобы собрать изображение воедино, нужно… все кусочки расставить по местам.

Перед Леви портрет. Точнее, двойной. Весьма реалистичный портрет. И чем дольше он всматривается в изображённых на нём людей, тем труднее ему держать себя в руках. Но щемящая в сердце тоска неожиданно уступает место чему-то светлому, тёплому, как будто он снова ощутил это — когда впервые в жизни покинул стены и увидел бескрайнее небо. Когда он почувствовал себя свободным.

Кончиками пальцев левой руки он осторожно прикасается к поверхности картины. Художница, стоящая перед ним, молчит. И тогда Леви улыбается, ненадолго прикрывая глаза. Его рука с силой сжимает рукоять трости, но на душе легко и радостно.

— Спасибо тебе, — произносит он. — Они очень похожи. Особенно эта четырёхглазая.

— Так вы её называли? — девушка смеётся. — Сразу видно, вы были близки. Ну, тогда я рада, господин Аккерман! Мой путь не был пройден зря.

Леви недолго наблюдает за её жизнерадостным лицом и вдруг осознаёт, что не спросил ещё одну вещь:

— Так как там тебя зовут, художница?

Она поправляет волосы, заправляя прядь за ухо. Улыбается и отвечает:

— Верена… Я — Верена Микьелин.