В день начала конференции испортилась погода. С самого утра лил, не переставая, дождь, а теперь, ближе к закату, городские улицы просто тонут в густом тумане. Леви смотрит в окно на первом этаже гостиницы, где они разместились всей компанией. Снаружи почти ничего не видно, а свет фонарей расплывается на общей мрачной картине. Здесь совсем неуютно, сыро и полным полно народу — Леви раздражён, потому что ему не хочется быть тут, не хочется идти на эту тупую конференцию, где придётся выслушивать всё то же от политиков, послов, военных и далее, далее…

Фалько, Габи и Оньянкопон, как и он, одеты официально, в серое или чёрное. Верена провожает их до автомобиля и, едва улыбаясь, машет, когда машина отъезжает от тротуара. Леви оборачивается, пытаясь разглядеть её через заднее окно, но там, в густом тумане, нет ничего, кроме серости и грязи.

Они почти не разговаривали два дня. Леви знает, в чём виноват перед нею, но то, что мешает ему объясниться, как это ни странно — убеждённость в том, что она его не поймёт. На первый взгляд кажется, что здесь нет ничего сложного, а на деле… На деле же, едва Леви смотрит на неё и видит в этой женщине олицетворение жизни, которую он никогда не знал, к которой даже не прикасался, перед его глазами простирается кровавая пелена, и ему приходится одёрнуть руки, потому что он не хочет запачкать ими человека, который этого не заслужил.

Фалько и Габи — эта сладкая парочка — слишком заняты грядущей конференцией и возможностью отвечать перед военным советом, поэтому они не замечают напряжённой атмосферы. К тому же, Верена умеет притворяться, что всё хорошо. Но Оньянкопон не такой. Ему ничего не стоит лишь раз взглянуть и понять — что-то не так.

Конференция проходит в огромном Капитолии, в отстроенной заново центральной части города. Это внушительное строение с мраморными колоннами и зеркальной плиткой, начищенной до блеска. Здесь всё буквально кричит: точка для сборища важных шишек, но как только они выходят за эти двери — вы для них становитесь пустым местом. Стоя на тротуаре перед этим величественным зданием и наблюдая, как толпы разодетых буржуа с важным видом поднимаются по мраморной лестнице, Леви ловит себя на мысли, что ему хочется обратно, в глушь, где даже в пасмурную погоду комфортно и приятно… Чтобы перед сном выпить чаю, сидя на кухне, в полутьме… Чтобы наблюдать, как Верена, поджав ноги на высоком стуле и сосредоточенно вцепившись в холст, рисует в гостиной…

С тяжёлым сердцем и ощутимой головной болью Леви поднимается вслед за Оньянкопоном, неторопливо отстукивая тростью каждую ступеньку.

Здесь много охраны и представителей местной полиции. Каждого человека ожидает досмотр личных вещей и самого приглашения.

— Не знал, что всё будет настолько серьёзно! — бормочет Фалько, поправляя свой пиджак.

— Хорошо, что я оставил пистолет в гостинице, — говорит Оньянкопон, чем искренне удивляет Леви.

— Ты повсюду теперь таскаешь эту штуку с собой?

— Знал бы ты, как небезопасно гулять по местным улицам… — многозначительно отвечает мужчина, и Леви его понимает.

Перед началом ему приходится торчать у всех на виду и терпеть знакомства с теми, кого ему представляет Оньянкопон. Леви держится уверенно и достаточно вежливо, а вот Фалько очень нервничает. Но у него есть Габи, которая, в случае чего, поддержит и успокоит. Она выглядит такой взрослой в строгом костюме: юбка в пол и пиджак ей очень идут. Порой Леви бросает на молодых косой взгляд, чтобы убедиться, что они в порядке, и Габи посылает ему в ответ неуверенную улыбку.

— Так что у вас там случилось, а? — спрашивает Оньянкопон, когда, наконец, очередной бизнесмен, спонсирующий это собрание, оставляет их в покое.

— Понятия не имею, о чём ты.

Они останавливаются напротив зеркала, где Оньянкопон пытается поправить свои ворот и галстук. Леви лишь раз глядит на своё отражение и мигом отводит хмурый взгляд. Всё те же шрамы, тот же помутневший глаз, та же стрижка. Ничего, что стоит внимания.

— Когда я приезжал в дом в последний раз, вы были на одной волне, — говорит приятель с лёгкой улыбкой. — Ты даже улыбался, что порой просто пугает… А что теперь? Между вами явно кошка пробежала.

Судя по его взгляду в отражении, отнекиваться бесполезно, как и менять тему разговора. Леви упрямо не отводит глаза, затем, вздыхая, говорит:

— Мы друг друга не так поняли. Но это мелочи. Просто… это нужно переждать.

— Переждать? Что именно?

Отставной капитан, немного помедлив, всё же рассказывает и о своих кошмарах, и о том разговоре, случившемся пару дней назад. Поразмыслив над сказанным, Оньянкопон с важным видом скрещивает руки на груди и произносит:

— То, что тебя страшит перспектива неясного будущего — вполне объяснимо. Как и то, что ты боишься налажать в этих отношениях, но, Леви…

— Что?

— Хуже отвергнутой женщины может быть только недосказанность. Поделись тем, что тебя гнетёт, и, я уверен, она поймёт это.

— Иногда мне кажется, что она думает, будто я держу её при себе, как домашнюю зверушку.

— Со стороны может показаться и не такое… Ладно, ладно! Не смотри так! Я же шучу! Просто убеди её в обратном… если она действительно тебе дорога.

Леви мгновенно хмурится. Почему-то эта фраза заставляет его злиться. Но он сдерживается, и его лицо всё так же безэмоционально.

— Так вы все считаете, что я с ней живу от нечего делать?

Оньянкопон тут же вскидывает руку в примирительном жесте:

— Я такого не говорил. Но всё дело в том, что ты и сам запутался. Возможно, хочешь сделать, как лучше, но не получается. Не потому, что ты бессердечный… Просто ты к такому не привык.

— Экспертом заделался? — одними губами произносит Леви.

— Ха-ха! А ты думаешь, чем я занимаюсь в свободное время?

В удивлении Аккерман вскидывает брови:

— Не знал, что ты настолько разборчив и любвиобилен…

— Как только у меня появится постоянная подруга, — смеётся Оньянкопон, — ты узнаешь об этом первым!

Видя, как открываются двери в главный зал, и приглашённые гости группируются у входа, Леви бросает небрежное «позже поговорим» и направляется вслед за всеми, хотя у самого на сердце неспокойно. Если Оньянкопон прав, и то, как убого его жалкие попытки адаптироваться к нормальной жизни… и жизни с женщиной, которой он заинтересован, выглядят со стороны — выходит, что он просто обманывает себя. Он так и не привык, так и не смог побороть это — пугающую тягу быть рабом чего-либо, быть «инструментом». Он этого больше не хочет, но попадает всё в тот же водоворот.

Верена никогда не смирится со стеной, за которой он спрятался от внешнего мира. Не потому, что он боится потерять привычный комфорт… Он просто не хочет, чтобы она узнала, что такое для него «комфортное существование». При мысли об этом Леви снова глядит на свои руки. На них не видно крови… но она всё ещё здесь.

Очередное сборище представителей межнациональной элиты, изначально подразумевающее обсуждения в пользу урегулирования некоторых вопросов, касающихся политики, вооружения, экономики, торговли и тому подобного, снова превращается в бессмысленные субъективные дебаты. Они обещали, что это будет спокойная информативная конференция, а участникам «Битвы неба и земли» даже не придётся ничего говорить. Но Леви и не надеялся на такой расклад. Снова Марли и эльдийцы, снова попытка Эрена устроить тотальный геноцид, его «провал» и бессмысленные действия отряда Армина Арлерта.

Леви вместе с остальными сидит в первом ряду, на сцене, откуда видно весь зрительный зал, и его бесит, что здесь много прожекторов. Слишком много света. И слишком много неприятных взглядов, от которых не спрятаться. Оньянкопон замечает, как ненавистно отставному капитану находиться здесь, но тут уж ничего не поделаешь. По большей части их пригласили, как важных свидетелей, и ради газетчиков.

Леви периодически постукивает пальцем по колену. Его острый взгляд направлен куда-то вглубь зала, мимо толпы. Внезапно он ощущает сильную боль — словно голову резко сдавливает тисками. Аккерман едва сдерживает глухой стон, затем слышит обеспокоенный голос товарища:

— Леви, всё в порядке?

Тот отмахивается, но боль становится острее, и приходится изо всех сил терпеть, пока этот приступ пройдёт. Уходить нельзя, повсюду журналисты, а за трибуной командующий Хартман толкает очередную пафосную речь. Если встать и смыться на глазах у всех — жди очередной нож в спину в виде саркастичной статьи в газетах следующим же утром.

— Что происходит? — допытывается Оньянкопон, склоняясь к другу.

— Голова… будто сейчас лопнет…

— Тогда уйдём!

Леви шипит упрямое «нет, ни за что» и пытается дышать ровно, чтобы успокоиться. Мучительная боль ослабевает, но кровь всё так же глухо пульсирует в ушах. За следующие полчаса кто только не выходит на сцену. Но хуже всего, что организаторы пригласили представителей фанатичной партии радикалов из Иерихона. Один из них с каким-то садистским удовольствием вещает о событиях трёхлетней давности, поминая о том, что Эрен Йегер и его «приятели» виноваты в грядущей мировой катастрофе.

— И если многие до сих пор надеются, что с исчезновением проклятья Имир всё наладилось, то они ошибаются! — заканчивает парень свою муторную речь. — То чудо, на которое мы уповали, оказалось ложью. Тысячи лет мы были заложниками наших убеждений. Разве теперь мы не заложники эгоизма Эрена Йегера? Человек делает выбор, а раб подчиняется. И в отличие от слепой толпы, боготворящей тех, кто победил в «Битве неба и земли», мы в Иерихоне сами выбираем своего Бога… Это МЫ делаем выбор!

В зрительном зале оживлением. Кто-то вскакивает с места, возможно, эльдийцы, возмущённые пылкой речью фанатика. Другие же явно его поддерживают, с разных концов аудитории звучат аплодисменты.

— Да уж… не думал я, что у этих ребят такая свобода действий, — бормочет Оньянкопон недовольно. — Они меня пугают. Какой ещё Бог?

Но Леви сейчас не до Иерихона с его радикальными посланиями. Голова снова гудит, а всё тело прошибает холодный пот. Почему это происходит, почему именно сейчас? Он не знает. Аккерман морщится и, отдышавшись, случайно бросает взгляд в самый дальний конец аудитории. Его мгновенно будто ледяной водой окатывает. В свете ламп он замечает знакомое лицо…

— Верена… — шепчет он, отнимая от лба похолодевшую руку.

Оньянкопон снова склоняется в его сторону:

— Что ты сказал?

— Я видел Верену. Она здесь. В конце зала.

— Что?.. Ты уверен? Я ничего не вижу. Там темно…

— Я не на оба глаза ослеп, — Леви хватается на трость. — Это была она. Только что вышла за двери.

— Но как? Без приглашения гражданским сюда хода нет…

— Сам знаю!

Больше не медля ни секунды, Леви встаёт, велит Фалько и Габи, сидящим позади, оставаться на местах, а сам, под шум отвлечённой толпы, спешит по направлению к выходу. Оньянкопон торопится за ним.

— Не нравится мне это… Неужели всё из-за… — он запинается на полуслове, отчего Леви смотрит на него нетерпеливо и грозно.

— Из-за чего? Эй? Язык прикусил?

— Сначала найдём её, остальное потом.

Аккерман фыркает себе под нос. Ещё больше недомолвок! И ему тревожно, настолько тревожно, что даже пугает. Как будто предчувствие чего-то неотвратимого, непоправимого. Здание огромное, и даже разделившись они не могут отыскать Верену, так что на один короткий миг Леви цепляется за надежду, что он ошибся. Но это не так. Это невозможно.

Когда запыхавшиеся и взволнованные Фалько и Габи находят его у парадной лестницы, наперебой спрашивая, что же случилось и почему они с Оньянкопоном так быстро ушли, Леви в привычной приказной манере велит рассредоточиться. Он замечает в глазах Габи промелькнувший страх, словно она тоже неосознанно предвидит катастрофу.

Кто же знал, что катастрофой всё и закончится?

Минут через пятнадцать безуспешных поисков Фалько натыкается на остальных в большом вестибюле. Он спешно говорит, что один из полицейских действительно видел женщину с приглашением на имя Верены Микьелин, и, поскольку ему было велено отвести её на террасу со стороны внутреннего двора Капитолия, так он и сделал.

— Это второй этаж здания, там два входа и выхода, — бросает Оньянкопон. Леви идёт за ним, а ребят просит пройти с другой стороны.

— Я не понимаю, что происходит! Зачем это? Почему она не сказала, что придёт? — возмущается Габи, но парень тянет её за руку, и они бегут в сторону запасного выхода.

Леви шагает так быстро, как только может. Ему почти не мешает ноющая боль в колене. Хуже всего, что голова до сих пор раскалывается. Это не позволяет сосредоточиться и всё обдумать. Однако он всё равно просит Оньянкопона рассказать, что именно тот знает.

— Помнишь, старик Форстер составлял завещание, и часть своих накоплений передал в распоряжение Хистории и её приюта?

Леви кивает. Он видел те бумаги, прежде чем покинуть Парадиз.

— Не так давно в нашу местную контору пришло уведомление. Ты знаешь, я занимался здесь почтой для ребят, пока они не вернулись домой, — продолжает Оньянкопон. — Я получил его на адрес Браунов, но не стал торопиться…

— Что за уведомление?

— Бывший поверенный господина Форстера разыскивал Верену, чтобы передать документы… Старик оставил ей все сбережения, все доходы от своей фирмы, всё, что предназначалось его внуку… Она его наследница, Леви.

— И что дальше? — бросает тот небрежно. — При чём тут наследство?

— Бывший поверенный и партнёр Форстера… это проповедник…

Они как раз добираются до террасы в тот самый момент, когда Оньянкопон замирает на полуслове. Здесь, под открытым небом возле балюстрады, они видят Верену. Она стоит спиной, одетая в длинный плащ, а капюшон откинут на плечи. Перед ней, чуть склонив голову, находится высокий седоволосый мужчина. Леви едва сдерживает вздох удивления… Он знает его. Он увидел его сегодня, перед конференцией, в толпе, среди сторонников Иерихона…

— А! Вот и они! Как раз вовремя! — восклицает мужчина и указывает на них рукой. — Если вы до сих пор сомневаетесь, если всё ещё мне не верите, спросите их сами… Эти люди — предатели, и они обманывали вас. Они — убийцы!

Его слова, произнесённые с яростным гневом, растворяются в наступившей тишине, и Верена оборачивается. Когда Леви видит её лицо, его сердце замирает. Кажется, что галстук неожиданно начинает сдавливать горло, потому что даже дышать становится труднее.

Она бледная, как смерть. Её покрасневшие немигающие глаза смотрят с ненавистью. Это не то лицо, которое он знает. Это лицо человека, которого не существует.

Как назло, в этот миг появляются Габи и Фалько. С губ девушки срывается вопрос, но никто не обращает на это внимания. И теперь Леви замечает, что Верена смотрит мимо него, она смотрит на Габи — вмиг побледневшую и испуганную — а затем сжимает кулаки.

— Спросите этих людей, — раздаётся позади Верены медоточивый голос Фонлихтена, — кто убил вашего брата. Кто убил Флока Форстера?

Леви замечает, что его руки дрожат. Он затылком чувствует, что Габи шокирована и растеряна, как и остальные… Он не думал, что такое случится. Он не знал, что после всех ужасов, которые они пережили, им снова придётся с этим столкнуться.

«Человек делает выбор, а раб подчиняется…» В голове внезапно вспыхивает назойливая фраза фанатика, а Леви осознаёт, что дороги назад нет.

***

Верена машет вслед отъезжающей машине, и через несколько мгновений её едва видно в густом тумане. Приходится подождать немного, чтобы унять внезапную дрожь и собраться с мыслями. «Что ты делаешь?» — всё время вспыхивает в её голове, но Верена уже сделала шаг к тому, откуда пути назад нет.

Проходит около пяти минут, но она так и стоит на тротуаре, пока рядом не останавливается автомобиль. Мужчина в чёрном костюме и фуражке открывает перед нею заднюю дверь и приглашает сесть. Верена механически делает то, о чём её просят. По дороге в Капитолий она ещё раз перечитывает письмо, о котором так никому и не сообщила. То и дело буквы расплываются у неё перед глазами, то ли из-за волнения, то ли от усталости. Верена почти не спала эти дни.

«Госпожа Микьелин!

Прежде чем Вы узнаете, кто я и почему решил с Вами связаться, обязуюсь заверить: в моих намерениях нет ничего иного, кроме как защитить Вас. Я хочу спасти Вас от тех, кого Вы зовёте своими друзьями. Эти люди, с которыми Вас связала судьба, лгали и использовали Вас, предполагая корыстные цели.

Я знаю, кто Вы. Я знаю, как сильно любил Вас мой покойный друг, господин Форстер. Я также знаю, что вы любили его… и его внука. Вы всё ещё дорожите памятью о семье, которая относилась к Вам, как к родной, верно? Если так, то Вы, как разумная женщина, выполните мою просьбу.

На своё имя Вы получили приглашение на конференцию. Вы пройдёте туда незаметно для своих знакомых, и я встречу Вас, где расскажу всё подробнее. А чтобы убедить Вас поверить мне, спешу поделиться одним наблюдением: несколько дней назад в адвокатскую контору, с которой связан известный Вам господин Оньянкопон, пришло уведомление…»

Верене до сих пор неприятно перечитывать эти строки. Письмо подписано господином Фонлихтеном, лидером ответвления йегеристов в Иерихоне. Он утверждает, что был когда-то поверенным Форстера, но их пути разошлись, когда Фонлихтен предложил заниматься благотворительностью в открытую и выступить против политики короля на Парадизе. Однако старик Форстер сохранял с ним связи и финансово поддерживал йегеристов до самого конца. Что же до недавнего уведомления…

Стискивая зубы, Верена жмурится, пытаясь собраться. Уведомление о том, что ей досталось огромное наследство, о котором она даже не догадывалась, должно было незамедлительно попасть ей в руки для дальнейшего юридического разбирательства… Но Оньянкопон так и не сообщил ей об этом. Никто из конторы с ней не связался. Фонлихтен считает, что они сделали это умышленно.

«Они собирались использовать Вас, возможно, уговаривать или шантажировать, чтобы Ваше наследство прибрать себе.

Подумайте. В наше время разрухи и общественного раскола, любые лишние средства должны пойти в дело, не так ли? И после этого ещё остаются сомнения, с какими дьяволами столкнула Вас судьба? Если даже сейчас Вы не готовы поверить мне… то я обязан рассказать о последних минутах жизни Флока Форстера.

Если Вам не безразлично это, Вы придёте…»

Машина останавливается, и Верена смотрит в окно. Перед внушительным зданием всё ещё много народа. Участники до сих пор прибывают. На всякий случай Верена накидывает на голову капюшон, затем неторопливо выходит из автомобиля и бредёт за остальными ко входу. Её досматривают так же, как и всех, однако тут же просят отойти в сторонку. Один из солдат охраны провожает девушку в конференц-зал, и некоторое время ей приходится, стоя в тёмном углу, как какой-то шпионке, следить за происходящим на сцене. Она слушает генералов, бизнесменов и фанатиков Иерихона с откровенным безразличием, потому что всё, что её волнует, это правда о Флоке…

Задолго до окончания мероприятия её, наконец, ведут на террасу. Здесь Верена впервые видит его, Фонлихтена… Нет. Не впервые… Присматриваясь к этому хоть и пожилому, но на вид крепкому мужчине, она осознаёт, что они уже встречались когда-то давно.

— Госпожа Микьелин! Вы были совсем крошкой, когда я виделся со своим старым другом много лет назад! — восклицает Фонлихтен. — Ах, как он любил вас. Он любил всех своих детей… Но вы и Флок всегда были особенными!

Они остаются одни на террасе. Становится холодно, но ветер стихает. Ночь близится, и в свете фонарей Верена видит добродушную улыбку седоволосого мужчины, который протягивает к ней руки. Она не знает, что и думать. И если бы пришлось сказать, что ей не страшно, она бы солгала. Ей страшно.

— Чего вы хотите? — спрашивает Верена упрямо.

— Как я и написал в послании… спасти вас.

— От чего?

— От них… От самой себя. Той вас, которая почему-то связалась с предателями и убийцами, но отказалась от помощи тех, кто мог бы помочь.

Верена напряжена ещё больше. Говорит он спокойно, почти нежно. Но в его взгляде слишком много опасного огня, который ей не нравится.

— Почему вы предпочли не вступать во фракцию, которая так поддерживала вашего брата, когда они того просили? Почему уехали и оставили свой дом?

Девушка едва сдерживает вздох, рвущийся наружу. Он знает, что йегеристы, с которыми она общалась после становки «Дрожи Земли», уговаривали её остаться с ними. Они все твердили, каким хорошим и преданным лидером был Флок, однако она предпочла идти к своей цели в одиночку, выслушав при этом Микасу Аккерман. Она, например, рассказывала иную версию событий. И Верена поверила ей.

— Мои политические убеждения никого не касаются! Я не военный и ничего не понимаю в их играх! — твердит она упрямо, хотя руки, сжатые в кулаки, всё ещё дрожат.

— Вот как… — Фонлихтен звучит расстроенным, и это пугает Верену ещё больше. — Разве вы не любили своего брата?

— Ч-что… я… к-конечно, я любила!

— Почему же тогда вы живёте бок о бок с предателями?

Он окончательно путает её, и Верена почти срывается на крик:

— Что вам нужно от меня? Вам нравится бередить старые раны? Я уже пережила смерть родных, так чего вы добиваетесь?

— Одно из моих занятий, помимо проповедей и публичных выступлений, помощи нуждающимся после Гула и возвращения их на путь истинный, это спасение человеческой души. Я хочу спасти тебя, как это делает наш Бог…

— Бог? О чём вы?

— Наш Бог — это не личность или некий дух. Это истина! То, что настоящее и правильное! — мужчина делает к ней шаг, и она стойко не отодвигается прочь. — Будучи рукой этой самой истины, я стремлюсь спасти тебя от заблуждения и ошибок и снять с тебя оковы раба, который лишь подчиняется. Я помню тебя и Флока Форстера детьми. Я помню, как вы были близки, и знаю, что мой несчастный друг желал бы для вас лучшего будущего…

Он несёт какой-то бред про «Бога и правильные вещи». Верена ничего не знает о высоком, о божествах и о том, что есть истина. Она не разбирается, кто был прав или виноват. Поступал ли Эрен Йегер верно. Как и то, было ли правильным Флоку следовать за ним… Она не знает. Она и не хочет знать.

— Оставьте свою жалость при себе, — говорит она, таращась на него остекленевшим взглядом. — Я не собираюсь обсуждать с вами мою семью… тем более не вступлю в вашу шайку помешанных на «истине». Я сама разберусь с наследством…

— Тебе очень нравится капитан Аккерман, верно?

Верена замирает на месте, хотя уже планировала просто развернуться и уйти. Осведомлённость этого проповедника пугает. У него повсюду глаза и уши. Там, среди йегеристов, тех, кто были товарищами Флока, она чувствовала то же самое. Она знала, что вместе с ними не найдёт ни покоя, ни счастья, поэтому ушла. Но этот мужчина… он просто невероятен. И он знает, куда бить на поражение.

— Ах, прости… уже отставной капитан Аккерман… Да, он и его люди — интересные личности. Ты думаешь, он не знал о том, что ты стала богата? А семья Браунов… они тоже не знали?

— В-вы… я вас не понимаю…

— Мне жаль об этом говорить. Мне жаль ранить тебя в самое сердце, дитя, но я не смогу никого спасти, не раскрыв все карты, — в его голосе звучит ледяная настойчивость… и остаток былой нежности придаёт ему пугающий оттенок. — Жить рядом с ними… жить под одной крышей рядом с тем, кто так бессовестно лгал? Это, должно быть, тяжело для такого ранимого человека… Для того, кто видел истерзанное тело своего любимого со сквозной раной на шее.

Верена стоит перед ним, опустив голову. Её глаз не видно, над ними нависла тень. А внутри неё всё кипит и плавится, смесь из гнева, страха и негодования словно выбила из неё весь дух. Но единственное, на что у неё хватает сил, это простой вопрос:

— Что именно… вы знаете?

После тяжёлого вздоха, который кажется вполне искренним, Фонлихтен печально отвечает:

— Я знаю, что тело Флока лишь чудом уцелело под завалами в том порту. Я знаю, что его нашли товарищи и вернули домой. Ещё я знаю, что ты была безутешна, когда узнала, что он погиб… Но тебе ведь не рассказали, как именно он погиб, верно? Вот как… Да, это понятно… Вот она, истина. Истина в том, что все мы живём во лжи. С малых лет до самого конца… Когда приходится уступать и мириться с обстоятельствами, никто, слышишь? НИКТО не придёт на помощь… Люди, у которых есть выбор, и рабы, что подчиняются…

Верена с трудом поднимает голову, и их взгляды пересекаются. Что такого проповедник видит в её глазах, неясно, однако это заставляет его иссушенные тонкие губы изогнуться.

— Флок Форстер, как истинный герой, до последнего старался предотвратить остановку «Дрожи Земли». Он умер за Эрена Йегера и за свои убеждения. Такой искренний и сильный мальчик… погибший от рук предателей, которых ты простила.

В тот миг её сердце словно трещит по швам. Трещина, что уже была там, неподвижная и незаметная, становится больше и шире. И Верена чувствует, как эта трещина охватывает сердце целиком. Ещё совсем немного, и она умрёт… Ибо может ли человек жить без сердца?

— Бедное моё дитя! Теперь ты видишь? Неужели в глубине души ты не понимала этого? Или просто отказывалась принять правду? — Фонлихтен прячет разочарованное выражение лица за ладонью, но ненадолго; затем он снова смотрит на девушку. — С того злополучного дня осталось столько свидетелей… Но никто из них не поведал тебе? Мне было не сложно получить доступ к военным документам и докладным… Как это странно, что ты ничего не знала…

— О чём? — произносит Верена на выдохе.

— О том, как при попытке вернуть корабль, самолёт и представительницу Азумабито в порту, Флок Форстер был подстрелен пулей, выпущенной Габи Браун. А потом, в Одиа, израненный и едва живой, Флок в одиночку попытался остановить предателей, устроив диверсию… Но Микаса Аккерман нанесла ему смертельную рану. Вот и всё, что было в тех отчётах.

Он, конечно, видит, как она дёргается, словно пытается сделать шаг назад, но колени её уже не слушаются, и она едва не спотыкается. Всё её тело становится ватным, а в голове сплошной туман. Верена пытается переварить услышанное, и от этого её тошнит. И тошнит от мелькающих в мыслях картинок: она на Парадизе, она на похоронах Флока, она даёт себе «то» обещание, она во время путешествия, она дома у Микасы… она и Брауны…

Позади слышатся торопливые шаги, и Верена выпрямляется, пока есть силы. Она знает, что их обнаружили те, кому суждено было сделать это. А затем Фонлихтен громко и пафосно произносит:

— А! Вот и они! Как раз вовремя! Если вы до сих пор сомневаетесь, если всё ещё мне не верите, спросите их сами… Эти люди — предатели, и они обманывали вас. Они — убийцы!

Внезапная тишина просто ужасает. Верена оборачивается, не осознавая даже, зачем. Они все здесь. Видимо, заметили её в общем зале и ринулись искать. Как назло её взгляд цепляется за побледневшую Габи, которая уже раскрыла рот, чтобы что-то сказать.

«Флок Форстер был подстрелен пулей, выпущенной Габи Браун…» — это всё, что становится важно и значимо. Так вот, о какой истине вещал проповедник.

— Спросите этих людей, — раздаётся позади медоточивый голос Фонлихтена, — кто убил вашего брата. Кто убил Флока Форстера?

Даже если он желает спасти её, даже если у неё всё ещё есть шанс… Отныне в этом просто нет смысла. Её сердце действительно дало трещину, которая лишь разрасталась до этой минуты. В глубине души она знала. Она знала…

Но Фонлихтен прав. Рабы — это худшие из людей.