Мне было почти тридцать, когда Господь призвал к себе Пьера. Я один похоронил старого слугу во внутреннем дворике, где он любил прогуливаться. Таким образом, я остался единственным живым существом, обитающим в крепости, и мой тщетный протест против надвигающегося рока стал ослабевать, сменяясь смирением с тем, что я должен разделить судьбу моих предков.

Большую часть времени я проводил, исследуя покинутые и разрушающиеся залы и башни старого замка, куда раньше, будучи подростком, заходить не решался; стал проникать в такие закоулки, где, по словам старого Пьера, нога человека не ступала уже более четырёхсот лет.

Повсюду мне попадались странные и удивительные предметы. Мебель, покрытая пылью веков, осыпалась трухой от давно воцарившейся сырости. Всё обильно покрывала густая паутина; огромные летучие мыши хлопали странными костистыми крыльями в давно необитаемом мраке.

Я стал отслеживать свой точный возраст, с точностью до дня и часа, ибо каждое движение тяжелого маятника часов в библиотеке отсчитывало заметную часть остатка моего обречённого существования.

С мрачным предвкушением я дожидался того момента, который неотвратимо приближался. Проклятие обрывало жизни моих предков незадолго до того, как они достигали возраста, в котором погиб граф Генрих, и теперь я ежесекундно ждал неведанной смерти.

Я не знал, в каком обличии она предстанет передо мной, но решил, что ей не встретить в моём лице малодушной дрожащей жертвы. А тем временем с возросшим энтузиазмом продолжал исследовать закоулки старого замка.

Во время одной из самых долгих вылазок в полуразрушенное крыло замка, менее чем за неделю до рокового часа, отмечающего предел моего земного бытия, произошло главное событие всей моей жизни.

Почти всё утро я пробирался по коридорам и полуразрушенным лестницам в одной из самых потрепанных временем древних башен замка. В начале дня я искал, как спуститься на более низкие уровни, туда где в Средние века, по всей видимости, была тюрьма, а затем склад для хранения пороха. Когда я, спустившись по одной из лестниц, осторожно двигался по пропитанному селитрой проходу, настил под ногами становился всё более хлипким, и вскоре мой мерцающий факел высветил голую, сочащуюся водой стену. Разворачиваясь, ибо дальше идти было некуда, я случайно заметил на полу рядом с ногами неприметную крышку люка с кольцом. После долгой, с перерывами, возни мне удалось её приподнять; от пахучего дыма, вырвавшегося из чёрного провала, пламя факела заметалось с шипением, позволив мне, однако, рассмотреть ведущие в глубину каменные ступени.

Как только факел, опущенный в смердящую бездну, стал гореть спокойно и устойчиво, я начал спуск. После долгого спуска по ступеням я оказался в узком каменном проходе, проложенном, судя по всему, глубоко под землёй.

Проход этот оказался довольно длинным и привёл к сырой и древней массивной дубовой двери, оказавшей сопротивление всем моим попыткам открыть её. Через какое-то время, отчаявшись, я повернул назад, к лестнице, но не успел сделать и несколько шагов, как пережил одно из самых сильных и глубоких впечатлений, какое может выпасть на долю человека.

Я вдруг услышал, как скрипят ржавые петли медленно отворяющейся за моей спиной тяжёлой двери. Мои чувства в тот момент описать невозможно. Само по себе наличие в давно опустевшем старом замке очевидных свидетельств присутствия человека или духа вызвало у меня шок. Когда я обернулся и уставился на то, что было причиной звука, мои глаза, должно быть, вылезли от увиденного из орбит.

В древнем, готического вида дверном проёме стоял человек с шапочкой на голове и в длинном чёрном средневековом платье. Его длинные волосы и ниспадающая борода были очень густыми и отливали чернотой.

Мне никогда не доводилось встречать человека с таким высоким лбом и так глубоко запавшими щеками, обрамленными суровыми морщинами; а его руки, длинные, узловатые, похожие на клешни, имели такую смертельную, подобную мрамору белизну, какой я никогда не видел у человека. Костлявое, аскетическое до истощения тело странно и уродливо контрастировало с просторностью его специфического одеяния.

Но самым странным были его глаза — два бездонных чёрных колодца, глубоко понимающе, но при этом полные нечеловеческой злобы. Уставленный на меня их пристальный взгляд был преисполнен такой ненависти, что я словно прирос к полу.

Наконец человек заговорил, и его резкий голос, в котором звучали откровенное презрение и скрытая недоброжелательность, лишь усилил мой ужас. Язык на котором он изъяснялся, оказался той формой латыни, которой пользовались просвещённые люди в Средние века, и был мне отчасти знаком благодаря изучению трудов древних алхимиков и магов.

Он повёл речь о проклятии, висящем над моим родом, о том что мне недолго осталось жить, и подробно описал преступление, совершенное моим предком, и со злорадством перешёл к мести Карла Колдуна. Который рано или поздно должен был найти успокоение, — он пустился в долгий рассказ об алхимии и об исследованиях этих двух колдунов, отца и сына, особенно обратив внимание на том, что Карл пытался получить элексир, дарующий отведшему его вечную жизнь и неувядаемую молодость.

Воодушевление рассказчика, казалось вымыло из его взгляда жгучую недоброжелательность, ошеломившую меня поначалу, но вдруг в его глазах снова вспыхнул дьявольский блеск, и с шипением, похожим на змеиное, он высоко поднял склянку с очевидным намерением прервать мою жизнь тем же способом, каким шесть столетий назад Карл Колдун расправился с моим предком.

Движимый инстинктом самосохранения, я вырвался из оцепенения, уже долго удерживавшего меня на одном месте, и запустил в существо, угрожающее моей жизни, гаснущим факелом.

Я услышал, как склянка разбилась о камень в дверном проходе, и в тот момент платье странного человека вспыхнуло, осветив подземный проход странным, неприятным сиянием.

Испуганный вопль моего несостоявшегося убийцы, полный бессильной злобы, оказался последней каплей для моих истерзанных нервов, и я без сознания повалился на склизкий под.

Когда чувства наконец вернулись ко мне, вокруг была глубочайшая тьма, и разум, потрясенный пережитым, отказывается от попыток узнать чего-либо ещё, но любопытство всё же взяло одержало верх.

<Кто же был этот злобный человек? — думал я. — Как он проник в замок? Почему он жаждал отомстить за смерть Мишеля Злого и как могло получиться, что со времён Карла Колдуна проклятие в течении долгих столетий неумолимо настигло очередную жертву?>

Я оказался свободен от давившего на меня страха, ибо сразил того, кто призван был стать в отношении меня орудием проклятия, и теперь горел желанием лучше разобраться в том — в том, что века преследовало мою семью и превратило мою юность в один долгий кошмарный сон.

Набравшись решимости продолжить исследование, я направил в кармане огниво и кремень и запалил запасной факел.

Первое, что увидел, — было изуродованное почерневшее тело загадочного незнакомца. Ужасные глаза оказались закрыты. Преодолевая отвращение, я прошёл в покои за готической дверью.

То, что там оказалось, более всего напоминало лабораторию алхимика. В одном углу высилась груда ярко-желтого металла, искрящегося в свете факела. Вероятно это было золото, но я не стал тратить время на проверку этого предположения, поскольку был ещё не в себе от недавних событий.

В дальнем конце покоя оказался выход в одно из ущелий посреди дикого леса. С изумлением я понял, каким образом незнакомец проник в замок, и двинулся обратно. Я не собирался разглядывать остатки моего врага, но, когда приблизился к телу, мне показалось, что он издал едва слышный стон, словно жизнь в нём ещё не совсем потухла.

Ошеормлённый, я повернулся к обгорелому скорченому телу на полу.

Внезапно эти ужасные глаза, с чёрнотой более глубокой, чем обгорелые черты лица, раскрылись и уставились на меня с выражением, которое я был не способен истолковать. Потрескавшиеся губы слились произносить какие-то слова, но я их не вполне понял.

Когда я разлечил среди них имя Карла Колдуна, мне затем показалось, что прозвучали слова <годы> и <проклятие>, но общий смысл речи уловить не удавалось. При виде недоумения в моих глазах смоляные глаза незнакомца окатили меня такой злобой, что я задрожал, забыв о беспомощном состоянии моего противника.

На последней воле утекающей силы несчастный приподнялся немного на сырых склизких камнях.

Я хорошо запомнил, как в предсмертной тоске он вдруг обрёл голос и выплеснул на остатках дыхания слова, которые преследуют меня с тех пор днём и ночью.

— Глупец! – выкрикнул он. — Неужели ты не догадался, в чём мой секрет? Безголовый придурок, не способный понять, каким образом проклятие над твоим родом могло исполняться на протяжении шести веков! Разве я не рассказал тебе о великом эликсире вечной жизни? Разве ты не знаешь, что великая задача алхимика оказалась решена?

Тогда скажу тебе прямо — это был я! Я! Я! Прожил шестьсот лет, чтобы исполнять свою месть, ибо я — Карл Колдун!