Я попытался повернуть голову. Шея сопротивлялась, словно ржавая шестерня без смазки. Каждый миллиметр требовал отдельного приказа: сокращение правой грудино-ключично-сосцевидной, затем левой, стабилизация шейных позвонков через трапециевидные и глубокие разгибатели. Когда я наконец посмотрел в сторону, мир качнулся — вестибулярный аппарат ещё не откалиброван полностью.

Первый шаг. Левая нога вперёд. Я мысленно прошёл последовательность: подвздошно-поясничная → квадрицепс → передняя большеберцовая → разгибатели пальцев. Центр тяжести смещён слишком далеко — я качнулся, едва не рухнув. Пришлось мгновенно компенсировать правой ягодичной и полусухожильной. Слишком много команд одновременно. Мозг, привыкший раздавать приказы миллиардам наноботов, теперь вынужден вручную управлять шестьюстами с лишним мышцами. Я скучал по ним. По тем крошечным машинам, в которые вложил целое состояние. Теперь всё это — только воспоминания и чертежи, которые хранятся в моей памяти идеально… но воспроизвести их здесь, под такой когнитивной нагрузкой, будет адски сложно.

Я осмотрелся. Глубокий, почти идеально круглый каньон. Стены слишком ровные для природного образования — видны характерные следы направленного бурения и последующей шлифовки плазменными резаками или чем-то аналогичным. Скорее всего, аборигены сами вырезали эту чашу. Масштаб впечатляет.

Минотавры всё ещё орали на людей. У большинства перед глазами плавали полупрозрачные окна статуса — типичная интерфейсная магия этого мира. Значит, либо массовый призыв, либо мы все умерли примерно в один момент и были переброшены сюда по квант-каналу. Разницы, в общем-то, нет. Рассуждения бесполезны. Я — Гриззель. Учёный-инженер. Доктор технических наук в трёх дисциплинах, специалист по квантовой биомеханике и наносистемам. Здесь это никому не интересно. И хорошо.

Я медленно двинулся к проходу, перегороженному стеной маны. Пока шёл, параллельно собирал рассеянную в воздухе ману — тонкими, почти незаметными потоками, как паутину. Не внутрь себя, а вокруг. Слой за слоем. Не щит в классическом понимании, а демпфер энергии: вязкий градиент плотности маны, который должен гасить кинетическую и магическую энергию на входе. Всё, что касается — теряет импульс. Всё, что кусает — скользит. Часть энергии поглощается и рассеивается в виде тепла и слабого свечения.

По пути меня несколько раз пытались ударить. Руки, когти, древки копий — всё соскальзывало, словно по маслу. Демпфер работал. Не идеально, но достаточно, чтобы не дать мне развалиться на части.

Когда я подошёл вплотную к барьеру, перекрывающему выход, он… обтёк меня. Как жидкость вокруг камня. Ни сопротивления, ни вспышки. Просто пропустил. Минотавры внутри взревели, забили по воздуху, по земле, по стенам — но я уже прошёл.

Передо мной открылся вид.

Огромный искусственный купол, высотой в несколько сотен километров. Фальшивое небо с тремя солнцами разной яркости и парой лун на разных орбитах. Под куполом — большая деревня. Простые каменные и деревянные дома, одна заметная шахта на северо-востоке, рынок в центре, какое-то здание, похожее на местную администрацию или «мерию».

Охраны у входа не было. Я просто вошёл. За время пути координация движений стала чуть лучше. Всё ещё роботизированная походка — идеально выверенные последовательности сокращений, но уже без сильных рывков. Как будто тело начало запоминать шаблон.

Мана в демпфере иссякла быстрее, чем регенерировалась. Пришлось переключиться — собирать её уже внутри себя, в кровоток, в межклеточную жидкость, в цитоплазму.

В этот момент в меня врезалась маленькая девочка. Сильный удар локтем в солнечное сплетение. Дыхание сбилось, несколько рёбер треснули. Она испуганно убежала.

Я сел прямо на придорожный камень. Началась регенерация. Сначала стабилизация дыхания: диафрагма, межрёберные, восстановление отрицательного давления в плевральной полости. Затем — остеобласты к трещинам в рёбрах, фибробласты к повреждённым тканям, ускоренный синтез коллагена третьего типа. Боль была — но не эмоциональная, а просто сигнал о повреждении. Как уведомление в старой операционной системе.

Пока восстанавливался, отметил интересную особенность бессмертия: Метаболиты не истощаются. Глюкоза, АТФ, креатинфосфат — всё циркулирует в замкнутом контуре без заметных потерь. Есть не нужно. Спать… тоже, видимо, нельзя — сознание не выдержит отключения. А вот кислород — нужен. Без постоянного дыхания ткани начнут страдать от гипоксии уже через несколько минут. Придётся дышать. Жаль.

Восстановление заняло примерно тридцать семь минут. За это время контроль над клетками стал заметно точнее. Я уже чувствовал, как могу менять скорость деления фибробластов, регулировать локальный кровоток, даже слегка корректировать чувствительность ноцицепторов. Маленькие победы. Но каждая из них — шаг к тому, чтобы снова стать собой. Не марионеткой собственного тела, а его абсолютным хозяином.

Я поднялся. Походка всё ещё была механической. Но уже уверенной.

Я направился к рынку — туда, где, по логике, должна была концентрироваться информация, обмен и первые контакты.

Но не успел пройти и двадцати метров, как дорогу преградил мужчина.

Два метра ростом, минимум на пятнадцать сантиметров выше меня. Плечи шире дверного проёма, шея почти отсутствует, бицепсы натягивают грубую ткань рубахи так, что швы трещат. Кожа покрыта старыми шрамами и свежими мозолями — классический портрет человека, который всю жизнь провёл в тяжёлой физической работе.

Он посмотрел на меня сверху вниз, прищурился. Голос у него был низкий, шершавый, как наждачная бумага по камню:

— Чё ты тут шатаешься в какой-то рваной тряпке? Худой, дохлый, бледный, как покойник недельной давности. В таком виде ты здесь и дня не протянешь. Иди лучше в шахту — там хоть подкачаешься, да и монетку заработаешь. Вижу, ты хоть измученный, но не до полной безнадёги. Пошли со мной в бригаду, я тебя всему научу.

Я открыл рот, чтобы ответить.

Хотел сказать, что мир не крутится вокруг одной только грубой физической силы. Что интеллект, контроль над собственным телом и знание фундаментальных законов реальности — это оружие куда более эффективное, чем самые большие бицепсы.

Но голосовые связки…

Я попытался сформировать фразу. Гортань, надгортанник, голосовые складки — всё это требовало точной синхронизации. Воздух проходил через суженную щель, вибрировал неправильно. Получился хриплый, надсадный звук, похожий на шорох сухих листьев.

Всё-таки я выдавил:

— Ладно.

Слово вышло скомканным, низким, будто из сломанного динамика. Но он понял.

Мужчина довольно хмыкнул, хлопнул меня по плечу (удар пришёлся почти как по деревянной доске — демпфер маны давно иссяк, и тело приняло всю кинетику).

— Вот и правильно. Пошли.

Пока мы шли к шахте, я параллельно работал над собой.

Не тренировки. Не питание. Просто прямой контроль.

Я визуализировал саркомеры — основные сократительные единицы мышечных волокон. Увеличивал количество миофибрилл внутри каждой клетки. Стимулировал сателлитные клетки к слиянию с существующими волокнами — гипертрофия без травмы, без воспаления, без гормонального отклика. Просто приказ: больше актина, больше миозина, больше саркоплазматического ретикулума для лучшего кальциевого транспорта.

Одновременно я слегка увеличивал плотность капиллярной сети — чтобы кислород и питательные вещества (которых пока нет, но которые будут) доходили быстрее.

К тому моменту, как мы дошли до входа в шахту, обхват бицепсов и предплечий визуально вырос примерно на два с половиной — три миллиметра. Не радикально, но уже заметно. Плечи стали чуть шире, грудная клетка — объёмнее. Тело всё ещё выглядело тощим, но уже не таким жалким.

Мужчина оглянулся, присвистнул.

— Ого. А ты не такой уж и дохляк, как показалось сначала. Может, из тебя что-то и выйдет.

Он ухмыльнулся и кивнул в сторону тёмного зева шахты.

— Держи кирку. Сейчас спустимся на третий горизонт. Там руда пожёстче, но и платят больше. И не вздумай ныть — здесь слабаков не держат.

Я взял кирку.

Тяжёлая. Холодный металл рукояти.

Но в этот раз я уже не собирался быть просто пассажиром в собственном теле.

Каждый удар будет ещё одним уроком. Каждое движение — ещё одной калибровкой. Каждый вдох — шагом к полному контролю.

Двенадцать часов.

Ровно двенадцать часов я повторял один и тот же цикл: поднять кирку → замах → удар в жилу → отколоть кусок → поднять → бросить в вагонетку → три шага назад → повторить.

Тело двигалось как хорошо отлаженный автомат. Каждый импульс из моторной коры проходил по спинному мозгу, по периферическим нервам, к нужным мышцам — без задержек, без лишних колебаний. Я уже не думал о каждом сокращении; последовательности стали почти автоматическими, как старый скрипт, запущенный в фоновом режиме.

За это время я получил двенадцать золотых монет. Или, как пояснил один из рабочих во время короткого перерыва у бочки с водой, — 1200 серебряных, или 120 000 медных. Медные здесь почти ничего не стоят: их тратят как воду в системе местного водоснабжения. Водопровод работает на мане — тонкие каналы в стенах домов, по которым циркулирует заряженная жидкость. Один медяк в день на человека — и кран не пересыхает. Простая, но эффективная маго-технология.

Сколько это на самом деле — я пока не понимал. Двенадцать золотых — это нищета, средний достаток или целое состояние? Нужно будет выяснить на рынке.

Пока добывал руду, я параллельно работал над собой.

Собирал рассеянную в воздухе ману — медленно, по капле, не давая ей рассеиваться. Направлял её в мышечные волокна. Не просто увеличивал объём, как в начале, а работал на плотность: больше миофибрилл на единицу объёма, толще Z-линии, длиннее саркомеры в состоянии покоя. Гиперплазия плюс гипертрофия — комбинированный подход.

Глаза и мана одновременно сканировали каждую жилу. Медь встречалась редко — тонкие прожилки, не больше двух-трёх процентов от общей массы. Зато железа было много: тяжёлые, тёмно-серые пласты с красноватым отливом. Иногда попадались включения магнетита — почти чистое железо с примесью титана и ванадия. Интересный сплав для местных кузнецов.

За всю смену я ни разу не вспотел. Просто отключил терморегуляцию на уровне гипоталамуса — зачем тратить энергию на испарение, если базовая температура тела и так стабильно держится в пределах 36,8–37,1 °C? Пот — это роскошь для смертных.

Мужчина, который привёл меня сюда, оказался старшим бригады. Звали его Рагнар — широкоплечий, громогласный, с голосом, который перекрывал даже стук кирок. Он работал наравне со всеми, но при этом следил за каждым: — Эй, лентяй, ты что, руду языком лижешь?! Бей как следует! — Молодец, Кайл, вон та жила — чистое золото, тащи наверх!

Меня он не ругал. Только иногда подходил, хлопал по спине (уже ощутимо мягче, чем в первый раз) и говорил:

— Первый день всегда тяжёлый, парень. Главное — не сломайся. Держись.

Я молча кивал.

Он и не подозревал, насколько прав. Это действительно был мой первый день. Не только в шахте. В этом мире вообще.

К концу смены обхват бицепсов и предплечий увеличился ещё примерно на полтора сантиметра суммарно. Не бросается в глаза, но уже чувствуется: рукоять кирки лежит в ладони плотнее, плечи чуть шире, центр тяжести стабильнее.

Я сдал вагонетку с рудой. Получил свои двенадцать золотых — холодные, тяжёлые, с грубой чеканкой какого-то крылатого зверя на аверсе.

Рагнар кивнул на выход:

— Иди отдыхай. Завтра в шесть утра здесь же. Если не придёшь — значит, сдался.

Я не ответил. Просто развернулся и пошёл к выходу из шахты.

Тело уже не было чужим. Оно начинало слушаться.